"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

В один из дней в дверь робко постучали. Я уже чувствовала – Калверт. И не ошиблась. Он подсунул под деревянное полотно письмо (почему не мог сделать этого раньше, я так и не поняла, – брат почти месяц не интересовался моим существованием). В послании он попросил скинуть ему веревку, мол, приготовил для меня подарок, а передать через дверь не может.

Найдя в груде вещей веревку, скинула ее на улицу, а кончик крепко сжала в руке. Вскоре веревка заколыхалась, а после брат ее мягко дернул. Я начала поднимать подарок. И каково было мое удивление, когда в моих руках оказалась коробочка с красками и привязанным к ней вторым письмом.

Оказывается, брат устроился на работу – подрабатывал уборщиком в пансионе. Все деньги откладывал мне на краски.

Рисуй, Дебра. У тебя талант. Рисуй!

Я смахнула со щек слезы, достала палитру, египетскую кисточку и продолжила раскрашивать стены. С того дня Калверт раз в месяц покупал мне новые краски. Жизнь вновь забила ключом. Когда на чердаке для новых рисунков не осталось ни одного свободного места, брат начал доставать чистые, никем не тронутые холсты.

Чудо.

Как у истинных мастеров искусства, думала я. Однако тревога сжимала сердце – откуда у брата деньги на такие подарки? В то время мне не пришло в голову, что он бросил учебу в школе и начал работать на одной из английских фабрик. Я наивно полагала, что он «всего лишь подрабатывает».

Все деньги Калверт тратил на меня – краски и холсты стоили колоссальных для нашей семьи сумм. Норму он тоже задобрил, поэтому она перестала рассказывать отцу, чем я занимаюсь. Видимо, считала, что «уродка» стала еще и «бесноватой», потому не хотела связываться.

Ну а сейчас я попытаюсь рассказать о самом страшном и тяжелом периоде своей жизни: мои картины вдруг попали в коллекции английской знати, я стала называть себя Скарабеем, а еще оказалась на своей выставке в качестве «гостя художника Калверта Телфорда». И эти события – плюс к тому, что отец пристрастился избивать меня, а любимого брата я начала считать предателем.

Только спустя несколько дней после кончины Калверта я осознала, что была для него Ван Гогом, а он для меня – Тео (брат рассказывал мне о них, когда я только начала рисовать). Он в любых обстоятельствах оставался на моей стороне, а я последние месяцы перед трагичным финалом акцентировала внимание исключительно на плохом. Ох, как же часто я ругала брата в юношестве; как люто ненавидела. И все из-за картин. Все-таки они и правда проклятие и дарование мое. Одно неотделимо от второго. Так было и так будет всегда.

Наша с братом жизнь круто изменилась в начале тысяча девятьсот двадцать седьмого года. В феврале в наш дом постучал молодой парижский коллекционер по имени Гаспар. Фамилию он предпочел не разглашать, и только спустя много лет из газет я узнала, что он был сыном влиятельного французского политика и промышленника. Гаспар Алби приехал в Англию после того, как Амбруаз Воллар[38] прожужжал ему все уши про моего дедушку: молодой и подающий надежды коллекционер решил наведаться в Лондон, чтобы посмотреть – что осталось от знаменитого Телфорда и нет ли у его родственников каких-нибудь картин, приобретенных «великой рукой».

– Он так и сказал – «великой рукой», – надрывался от смеха пятнадцатилетний Калверт, рассказывая мне о новом знакомом, который заходил утром. Он даже подумать не мог, что человек, рассмешивший его, – предвестник смерти.

Мы сидели с братом на моей кровати в полумраке и разговаривали о всякой ерунде. Часы давно перевалили за полночь. Норма разрешала Калверту заходить ко мне после того, как отец засыпал. Она позволяла брать ее ключи, с условием, чтобы к утру они были на месте. За это Калверт, как позже я от него узнала, платил мисс Норме неплохие деньги – чуть больше того, что она получала от Майкла. Платил за то, чтобы видеться со мной…

– У нас еще много картин? – спросила я. – Что мы можем предложить этому человеку?

Брат поджал губы. Он никогда не говорил, сколько полотен было и сколько осталось.

– По правде говоря, мы уже несколько лет не живем на картины. Отец подрабатывает в забегаловке мойщиком, и я приношу немного денег… Что до картин, то остались только те, на обороте которых ты рисовала. Отец уже пытался их продать, но все безуспешно. Коллекционеры считают их браком, – впервые признался брат. – Поэтому, когда этот французский толстосум зашел к нам в дом, у отца чуть сердце не остановилось. Я буквально видел, как в его глазах одновременно блеснули алчность и злость. Только представь: покупатель есть, а продавать нечего!

– Это все я виновата. – Я закрыла лицо руками, ощущая тупую боль в груди. – Прости меня.

– Нет, – твердо сказал брат. – Никогда не вини себя. Поняла? Я не знаю, что задумал наш отец, но он попросил месье Гаспара прийти завтра. У него точно есть какой-то план. Плохо, что со мной он ничем не делится, так я хоть примерно бы представлял, к чему готовиться.

– Если бы я только могла работать… От меня ведь совсем никакой пользы, кроме уборки по дому.

Гаспар пришел снова на следующий день. Отец показал ему те самые картины, на обороте которых я создавала свои чудачества, вдохновившись Египтом.

– Но как? – охнула я, когда Калверт мне обо всем рассказал.

– Очень просто. Он прорезал в подрамнике щели, накрыл задник бумагой и затолкал ее концы в эти дырочки. По правде сказать, получилось ужасно!

– И француз ничего не заметил?!

– О-о-о! Ты бы видела лицо отца, когда месье Гаспар поднял холст и начал его рассматривать. Отец явно напрягся, что покупатель заметит «брак» на обороте раньше времени.