"Фантастика 2026-183". Компиляция. Книги 1-27 - Алла Железнова

Подхожу, целую её в лоб.

— Я его закопаю. Обещаю.

* * *

г. Ялта, кабинет Пересмешникова-старшего

Сегодня Анатолий Гаврилович распускает всех в пять — говорит секретарше, что будет работать с бумагами.

Только вот бумаг нет. Это и есть самое скверное.

Он сидит за столом уже второй час и смотрит на пустую столешницу. Сорок лет привычки: разложить, сверить, подшить, убрать. Руки просят папку — папки нет. Ни одной.

В половине восьмого приезжает Рыков.

Входит без стука, бросает пальто на спинку кресла и остаётся стоять посреди кабинета.

— Ты знаешь, что этот сопляк мне сказал? — начинает Рыков раздражённо. — На набережной. При моих людях.

— Догадываюсь, — отвечает Анатолий Гаврилович, не поднимая на Рыкова глаз.

— Ничего ты не догадываешься! — он подходит к столу и упирается в него кулаками. — Он мне перечислил всё. Тебя. Твоего сына. Султана. Сказал, что я у Султана в кармане и что тот меня сменит, как только найдёт кого поудобнее. Слово в слово, Анатолий, слово в слово мои же мысли, которые я никому не говорил!

— Сядьте, Аркадий Львович.

— Ты меня слышишь? Он смеялся! А потом ещё и закопать нас грозился.

— Это не самое интересное, что он натворил, — цокает Пересмешников и, наконец, смотрит на гостя.

— Как это не самое? — Рыков садится на кресло. — А что самое? Ты хоть знаешь, что он про Щеглова сказал?

— Про Щеглова?

Это Анатолий Гаврилович поднимает брови.

— Он спросил, — медленно говорит Рыков, — уверен ли я, что он не знал, кто будет в том вагоне.

— Что? Он знал, что Щеглова повезут на поезде?

— Он так сказал, — Рыков разводит руками.

— И вы, разумеется, решили, что он хвастается.

— А что мне было думать?

Анатолий Гаврилович откидывается в кресле и складывает пальцы.

— Аркадий Львович. Утром я стоял в подвале, где держал всё, что касается проекта «Василиса», там столько любопытного, в том числе о вас. Подвал пуст, бумаг нет — ни листочка.

Тишина.

— Кто? — хрипло спрашивает Рыков.

— Всё те же лица… Скорпионов, разумеется.

— Ты… — Рыков подрывается с места и хватается за спинку кресла. — Где ты всё держал?

— В психушке.

— Ты из ума выжил?

— За столько лет никто не нашёл, — тихо продолжает Анатолий Гаврилович. — Потому что там за стеной был замок, который открывался одной вещью на всём свете. Я эту вещь искал двенадцать лет, даже тень особняка Скорпионовых заполучил, чтобы найти. Я четверых людей на неё положил. А она, оказывается, всё это время была на пальце у мальчишки.

— Что значит на пальце?

— Значит, что он не искал моего архива, Аркадий Львович, — Пересмешников поднимается и идёт к окну. — Он шёл за другим. Судя по остаточной энергии, он проводил какой-то ритуал. А архив просто лежал у него на дороге.

Рыков смотрит ему в спину и тяжело дышит.

— Утопить, — говорит он наконец, — как котёнка. Немедленно. Сегодня. У меня в прокуратуре всё готово. Дело подписать — три часа. Взять под стражу, этапировать и по дороге закрыть вопрос. И бумаги твои вернутся сами, потому что покойникам они не нужны.

— Не вернутся.

— Тогда без бумаг обойдёмся!

— Не обойдёмся, — мотает головой Пересмешников. — Там на такие статьи бумаги, что нам на пару жизней каторги хватит.

Дверь открывается внезапно, и в кабинет входит Василий.

Тихо, как всегда, и садится в кресло у стены. Расстёгивает пиджак, кладёт руки на колени. Кожа на них сухая, в мелких морщинах и тёмных пятнах, и Рыков, взглянув, отводит глаза.

— Я всё слышал в приёмной, — говорит Василий. — Дверь у нас тонкая, отец, надо бы поменять, я тебе говорил.

— Что хотел?

— Аркадий Львович, вас сегодня публично обещали закопать, — начинает Василий спокойно. — Вы за это хотите закопать первым. Я вас понимаю. Только давайте посчитаем. Вы берёте графа под стражу. Только вот у него гвардия и охотники. Вы хоть понимаете? У него все, кто отвечает за безопасность полуострова, на подхвате.

Рыков морщится, но слушает.

— И заявка в губернаторы, которую приняли к рассмотрению. Он не мелкий барон, которого можно продавить. Возьмёте его — и через сутки на полуострове будет мятеж, а через три — комиссия из столицы.

— И что ты предлагаешь? — рычит Рыков.

— Уверен, граф не блефует. Такого человека нельзя просто запугать. Его нужно занять.

— Чем? — спрашивает Пересмешников-старший.

— Не чем, — говорит Василий. — Кем.

Анатолий Гаврилович отходит от окна.

Он смотрит на сына долго и кивает:

— Продолжай.

— У него в руках немалая сила и никакой видимой уязвимости, — говорит Василий. — Кроме одной. Она у него сидит дома, беременная с неуправляемой силой, и он её сегодня зачем-то потащил в предгорья, в горелые развалины. Понимаешь, что это значит?

— Она — единственное место, куда его можно больно ударить.

— Так я про это и говорю! — вскидывается Рыков. — Я ему на набережной именно это и сказал!

— И этим вы всё испортили, — холодно отвечает Василий. — Вы его предупредили. Теперь у неё в доме удвоят охрану, и трогать её — самоубийство.

— А как?

Василий разводит своими стариковскими ладонями.

— Графиня Ольга Дмитриевна — из простых. Я покопался и не нашёл ни одного упоминания её причастности к какому-нибудь дворянскому роду. Это раз. Далее: беременность протекает с явными магическими аномалиями, о которых знает половина прислуги и доктора, которых Скорпионов к ней таскает. Это два. И это, отец, прямое основание для запроса от опекунского присутствия: подлежит ли супруга главы рода наблюдению профильной комиссии.

Рыков хмурится.

— Какой ещё комиссии?

— Врачебной, — говорит Василий. — Особой. С правом временного помещения в закрытое учреждение по признакам магического воздействия на плод.

Пересмешников медленно садится в своё кресло.

— И заключение подпишет?..

— Георгий Станиславович пока ещё главный врач, — улыбается Василий.

В кабинете становится очень тихо.

Анатолий Гаврилович смотрит на сына и думает, что вот сейчас, впервые за долгие годы, ему не страшно, что после него всё развалится.

— Скорпионов взбесится, — произносит Пересмешников-старший.

— Обязательно, — кивает Василий. — А взбешённый человек делает ошибки. Он полезет её защищать — и полезет незаконно, потому что законно у него не выйдет. Вот тогда мы его и возьмём, Аркадий Львович. За то, что он сделает сам. А не за то, что мы придумаем.

Рыков стоит, кусая губу, потом резко кивает.

— И где мои бумаги? — тихо спрашивает Пересмешников.

— В его доме, полагаю, — говорит Василий. — И пока его женщина будет в беде, он будет заниматься ею. А не документами.

Анатолий Гаврилович поднимается и подходит к сыну. Кладёт руку ему на плечо:

— Готовь запрос, — говорит он. — К утру.

— К утру всё будет в лучшем виде.