Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

у горла… но найти упрямый язычок было трудно, он никак не находился, а тем временем ноги, оставленные без внимания — окончательно сдали и она — сползла спиной по стене на пол. Уселась там, пытаясь все же найти язычок.

— Боже мой! — всплеснула руками мама. А потом она ничего не помнила. Помнила только, что кажется мама мыла ей лицо и поливала душем. И вот теперь она лежит на животе и грустно смотрит вниз, на цветы в эмалированном тазике.

Инка конечно же удрала… оно и понятно, кто же захочет с мамой разговаривать, если ее дочку в таком вот виде привели. Инка может и не виновата, но все равно неудобно.

Лиза посмотрела вниз. Цветы цвели. Вдруг рывком — в голову вернулись воспоминания вчерашнего дня. Бетонные ступеньки, окурки повсюду, заплеванная пепельница, бутылка портвейна и чьи-то улыбающиеся лица совсем рядом. Нет, не улыбающиеся, это были не улыбки, это был оскал. Верно, оскаленные лица и… привкус сигаретного дыма и кислятины во рту. Она подскочила на кровати. Она…

— Ай-яй-яй… — расплата за резкие движения не заставила себя ждать, она схватилась за голову, унимая вспыхнувшую боль. — Ай…

Лестничная клетка, подумала она, меня чуть не пустили по кругу прямо на лестничной клетке, вот я дура-то! Инка меня вытащила, она и этот паренек со смешной кличкой, Джонни, Джонни, ача-ача… вот ни капельки он не похож на Митхуна Чакраборти, а голова болит так как будто внутри из пушки выстрелили… надо лечь.

Она опустилась вниз, медленно и осторожно, так, как будто вместо головы у нее была треснувшая ваза эпохи династии Мин. Легла, уложив вазу на подушку и уставилась в потолок. Ее могли там… как бы она это потом пережила? Никак. Она бы поднялась на девятиэтажку, что напротив и спрыгнула бы с крыши, вот и все.

Она скрючилась в клубочек, подтянув коленки к подбородку. Думать почему-то не хотелось. Хотелось вот так остаться в кровати навсегда. Так она и лежала, ни о чем не думая, а просто глядя перед собой.

В дверь постучали и она — проснулась. Что она спала — поняла только потому, что за шторами в ее комнате уже было светло.

— Я войду? — в комнату вошла мама, она принесла с собой поднос. На подносе стояла большая кружка и что-то еще.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила мама, поставив поднос на стол у окна. — Я принесла тебе попить, это облепиховый морсик, твой любимый. Тебе сейчас нужно больше пить.

— … — Лиза промолчала. Она ожидала чего угодно. Что мама будет кричать на нее, как обычно, что она не будет сдерживаться в словах и назовет ее предательницей семьи, которая позволяет себе за спиной у такого папы, служащего на важном посту, дипломата — позволяет себе напиться! Она в восьмом классе, а ее отец — государственный служащий, ее семья единым фронтом помогает папе в его работе, а она — саботирует эти усилия! Выпивает и шляется черте-где в пьяном угаре! Все надеялись, что она, Елизавета Нарышкина в этом году станет комсомолкой, а она стала алкоголичкой!

Вот чего ожидала Лиза. Горьких упреков в том, что папа и мама воспитывали ее как следует, а она — не оправдала возложенных на нее высоких ожиданий. Что папа будет разочарован как вернется из командировки. Что никаких больше карманных денег на расходы, никаких гулянок с подругами и домашний арест. А еще чтобы она не валялась тут как рыба, выброшенная на берег, а вставала и шла стирать свои джинсы, на которые, между прочим, папа заработал и привез из-за рубежа, а она все их уже изгваздала, а уж во что она свою белую куртку превратила…

Но, к Лизиному удивлению, мама не стала на нее кричать. Она поставила поднос, взяла с него большую кружку и поднесла к Лизиным губам.

— Давай, попей немного. — сказала она. — Станет легче.

— Я и сама могу… — пробормотала Лиза, которой на мгновение стало неловко. Мама ей попить принесла, как будто она больная какая-то. Нет, конечно, голова у нее болит, но и всего лишь… она в состоянии сама о себе позаботиться!

Несмотря на такие мысли Лиза приподнялась на локте и позволила себя напоить. Теплый, кисловатый морс растекся внутри, словно река во время наводнения заливая лесные пожары там и тут, сразу стало легче. Она откинулась назад, положив голову на подушку и чувствуя себя опустошенной.

— Давай я тебя протру… — мама повозилась руками в высокой миске, отжала белую, марлевую тряпочку и принялась протирать ей лицо и лоб. — если станет плохо, под кроватью тазик. Я еще куриного бульончика сварила, вот в термосе. Как станет лучше — попей. С вермишелью.

— С вермишелью… — вздохнула Лиза, послушно поднимая руку, позволяя маме протереть ей подмышкой. — Ты… ты не сердишься, мам? Мне очень стыдно.

— Еще как сержусь. — отзывается мама, протирая ее тело. — ты бы себя вчера видела. Честно говоря, я испугалась. Знаешь, что от алкоголя можно и умереть, если без меры пить? А вы, молодые — никогда меры не знаете. Ты должна сказать спасибо своей подружке, этой, высокой и с длинными волосами. И ее парню.

— А… так ты их видела. А я думала они в дверь позвонили и стрекача дали…

— … это было бы безответственно. И вообще, если бы твоя подруга тебя до дому не дотащила ты бы на улице осталась! А уже ноябрь месяц, можно и замерзнуть, пневмонию схватить или чего похуже. — говорит мама, заканчивая протирать ее и снова накрывая одеялом. — Вот, лежи спокойно. Пей больше жидкости, а я пойду у папы в аптечке поищу «Алка Зельцер» и янтарную кислоту. Активированного угля ты вчера полпачки съела, так что не удивляйся если слюна черного цвета будет. Если что — зови. — мама убрала тряпочку в миску и поднялась.

— Мам. — сказала Лиза и мама — замерла.

— Чего тебе, доченька? — спросила она. Лиза сглотнула. Почему-то на глаза навернулись слезы.

— Спасибо, мам. — сказала она.

— Глупенькая. Не за что. — мама наклонилась и Лизу обдало облако цветочных запахов,