Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Восточная окраина в сумерках стояла такой же, какой я знал её по всем кругам: заколоченные дома, тряпка в окне вместо стекла, ничьи детские чулки на верёвке. Собака, которая никогда не лаяла, подняла голову с порога и проводила меня взглядом до поворота.

За поворотом, где тропа ныряла под старую сушильню, я встал в последний шаг: поперёк хода, в палец над землёй, лежала нить — четвёртая, та самая, которой позавчера просило место у рыбных мостков, когда я не нашёл её, записал три и вычистил сомнение из карты. Теперь она слушала дорогу к месту разговора. Я обошёл её через бурьян, оставив репейнику клок штанины, и дальше шёл, злясь на собственный воск больше, чем на него: карта, в которой ты уверен, опаснее отсутствия карты.

Дальше дома кончались, и начиналась Заводь: рыжее русло, стеклянный камыш, тихая вода без рыбы. Под ногами хрустела высохшая соль старого прорыва; она забивалась в швы сапог и скрипела так, будто я наступал на мелкие кости. Я шёл и считал шаги, чтобы рукам и ногам было чем заняться. На сорок третьем шаге земля пошла ниже. На пятьдесят первом я увидел плоский камень, у которого когда-то стоял, слушая снятый заслон. На шестьдесят девятом счёт сбился сам: ветер принёс запах мокрого железа, и память подставила вместо камыша дым, воду по щиколотку и отцовскую спину.

Здесь погибли мои родители. Здесь я читал мёртвый заслон и злился насухо. Здесь мне поклонился человек, который их убил, — поклонился, как равному, и ушёл за гребень. Он назначил разговор на больном — случайно или нарочно, я так и не решил, и оба ответа мне не нравились одинаково.

Он ждал у воды.

Без плаща, без тени, без сетей — я прочёл место ещё с холма: выметено начисто, как стол перед работой, ни ушей, ни узлов, ни ласковых нитей. Он снял всё лишнее так бережно, что не оставил ни мусора, ни оправданий. Стоял он у самого русла, спиной ко мне, лицом к стеклянному камышу, и смотрел на пустошь за стеной, как смотрят на недоделанную работу. Я спустился, хрустя рыжей травой, не скрываясь. Шагах в десяти остановился.

Вблизи и при свете он был такой же, как в палате: немолодой, усталое умное лицо, простая тёплая одежда, заплатка на локте. Руки в застарелых пятнах. Человек как человек. Я знал цену этой обыкновенности и не дал ей себя успокоить.

— Ты пришёл без инструмента, — сказал он вместо приветствия. Голос был тот же: тихий, занятый, без угрозы.

— Ты тоже.

— Я своё ношу в руках. — Он повернулся. Посмотрел — не потоками: глазами, долго, как смотрят на привезённый издалека образец. — Вот, значит, какой. Я представлял старше.

— Я старше, — сказал я.

Он кивнул — медленно, принимая точную мету.

— Да. В этом всё дело, верно? — Он указал подбородком на плоский валун у воды, сам сел на другой, в трёх шагах: расстояние выбрал такое, чтобы ни один из нас не достал другого быстрее, чем за два вдоха. Цеховая вежливость людей, умеющих убивать. — Сядь. Разговор длинный, а ноги у тебя молодые, но казённые: весь день стоишь, я видел.

Я сел. Камень был холодный и мокрый снизу — простая неприятность, за которую можно держаться. На плоском камне между валунами лежали два сухаря и фляга — просто хлеб и вода. Он накрыл стол по-цеховому: разговор длинный, гостя кормят. Я не притронулся, и он не настаивал — только отметил это строкой в свою тетрадь. Между нами лежала рыжая трава, тонко звенел камыш, и где-то в глубине, за всеми разломами, мерно тикало то, что тикало всегда.

— Я заплачу первым, — сказал он. — Так положено зовущему. Спрашивай.

— Кто ведёт твой счёт?

Я спросил это сразу, в лоб, потому что Тойн велел менять слова на слова и потому что хотел увидеть его лицо на этом вопросе. Лицо не дрогнуло. Дрогнула пауза — стала на волос длиннее, чем у него водилось.

— Межа разговорчива, — сказал он наконец. — Дороже этого вопроса у меня нет ничего. Ты знал и спросил. Хорошо торгуешься. — Он чуть наклонил голову, и я узнал поклон: тот самый, с гребня стены, из первого круга — и всех кругов разом. — Не отвечу. Спроси второе.

— Зачем Заводь? Из всех мест — это.

— Здесь тихо, отсюда видно, и сюда не ходит никто. — Он смотрел на меня ровно. — У тебя с этим местом что-то своё. Я вижу: ты ступаешь тут, как по битому стеклу. Не знал.

Он не сказал «прости». Просто взял новую мерку и положил к остальным.

— Учту, — добавил он.

Хуже всего было то, что я ему поверил.

— Тогда мой счёт, раз пошла опись, — сказал я. — Твоя кривая времянка стоила Марге печи. Кварталу — хлеба. Это была твоя проверка и твоя цена, а заплатили они.

— Знаю. — Он не стал ни оправдываться, ни сожалеть вслух — просто принял, как принимают накладную. — Печь ей сложат до холодов. Каменщику уже заплачено — через третьи руки, разумеется. Я аккуратен в сметах. — Он помолчал. — Если тебе нужно, чтобы я назвал это виной, — не назову. Это расход. Но расход я плачу сам, таков мой порядок.

Я вспомнил Маргу на табурете, её дрожащие руки на фартуке, «тесто-то живо». Расход. У него и совесть была устроена как смета — без дыр и без тепла. Страшнее всего было то, что смета сходилась. Имена тех, кого позвали сюда латать его дыру, не задержались в нём даже числом — это я выяснил ещё в палате, в круге, которого для него не было.

Я сидел в трёх шагах от человека, для которого моя самая старая рана была просто сухим местом у воды, и держал лицо. Правая ладонь сама нашла камешек в кармане. Мирин. Я сжал его так, что грань впилась под ноготь, и стало легче молчать.

— Мой черёд, — сказал он. — Ты повторяешься.

Это не было вопросом. Я промолчал.

— Я перебрал всё, — продолжил он так же тихо, без торжества, как перечисляют проверенные инструменты. — Лазутчик. Чтец мыслей. Совпадение — дольше всего держался за совпадение, оно удобнее. За лазутчика держался почти до конца. Опиши мне палату. Не дверь — дверь видели многие. Внутри.

Я описал ему круглый свод, пыль длинными языками, скамью и костяную иглу. Дальше память пошла дырами: