Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— Сундук, — сказал он. — Дедов. — Он кивнул, медленно, своему. — Лазутчик описал бы всё. У того, кто там умирал, в памяти дыры — и дыры на правильных местах. Ты знал мою работу до того, как я её делал. Подписался манерой, которой учатся годами, — на руке, которой восемнадцать лет. И сдержался у открытого края, куда полез бы любой чтец. Остаётся то, что остаётся. Ты уже жил этот год. Не угадал — жил. Сколько раз?

— Это вопрос?

— Это вопрос.

— Тогда цена, — сказал я. — Слово на слово. Ты не ответил про счёт — я не отвечу про число.

Он усмехнулся — едва, углом рта.

— Принято. Тогда отвечу за так, без обмена: я ведь тоже знаю про тебя то, чего ты не спрашивал. — Он подался вперёд, на ладонь, не больше. — Я не знаю, как ты возвращаешься. Не знаю, докуда и почём. Но я знаю, что это не дар. Такие вещи не дают — такими вещами пользуются. Кто-то очень терпеливый каждый раз возвращает тебя на верстак — а заготовку в тисках о согласии не спрашивают. Подумай на досуге, в чьей партии ты ходишь.

Я молчал: он бил в то, что я сам носил в себе с самой первой тьмы, — огромное внимание, которому моё остановившееся число было интересно, как мне интересен стежок. Он не мог этого знать. Он просто рассуждал, как рассуждает мастер о чужой снасти, — и попадал. От этого хотелось спорить, грубо и сразу, чтобы испортить точность. Я прикусил язык. Кровь вышла солёная; хорошая цена за молчание.

— Мой вопрос, — сказал я, когда стало можно говорить. — Чем кончается твоя работа? Ты ведь за этим звал. Спрашивай прямо.

Он посмотрел на меня внимательно и спросил прямо:

— Я успеваю?

Сорок лет работы сидели в этих двух словах. Я ждал этого вопроса с часа тишины — и всё равно по спине прошло холодом: человек, разобравший город до последних слоёв, спрашивал у мальчишки, состоится ли его конец света. Я мог соврать. Мог промолчать. Я выбрал правду — оплаченную моими кругами — и положил её между нами, как кладут на верстак тяжёлую вещь:

— Не знаю. Я ни разу не дожил до твоего конца. — Я смотрел ему в глаза. — Каждый раз меня убивал ты.

Тишина стояла долго. Камыш звенел. Вода шла по рыжей глине.

— Я, — повторил он. Не вопросом — примеркой, как примеряют на себя чужую мерку. — Сколько?

— Дважды я это видел вблизи. Остального не считал тебе.

— И я не помню. — Он сказал это медленно, и впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то живое — не тепло: трещина. — Ни одного из этих разов. Я делал работу — чисто, надо полагать, я грязно не умею — и не унёс из неё ничего. Ни твоего лица. Ни ошибки, на которой ты меня брал потом. — Он посмотрел на свои руки, на застарелые пятна. — Знаешь, что это такое для мастера — узнать, что он повторял работу и не рос в ней?

Где-то на дне этого признания шевельнулась заноза: Ровену, не помнящему ничего, однажды снился мой должок. Мир умел помнить сквозь круги — крошками, снами. Я очень не хотел узнать, какая заноза вырастет из сорока лет одной работы, зацепись она и за этого.

— Знаю, — сказал я. — Лучше всех в этом городе.

Он смотрел на меня слишком внимательно. Я ответил слишком быстро и выдался скоростью, а не содержанием. Иногда у правды тоже бывает почерк.

Он поднял глаза. И тут между нами случилось то, чего я боялся больше узла: мы поняли друг друга. Целиком, без слов, как понимают друг друга двое, тянущие одну нить с разных концов. Он жил один со своей работой, которой никому не покажешь. Я жил один со своими кругами, которых никто не помнит. Тойн был прав: где станет тепло и понятно, там стой насмерть. Стало. Я стоял внутри себя насмерть и сидел снаружи неподвижно.

— Я предлагал тебе место ученика, — сказал он. — В прошлой твоей жизни, надо думать, тоже предлагал. Теперь не предложу: ученик из тебя уже не выйдет, ты дорос до цехового. Предложу другое. — Он разгладил ладонью колено — первый лишний жест за весь разговор. — Перемирие на зиму. Я не трогаю твоих — старика, девочку, твою межу. Ты не трогаешь мою работу. Весной, когда сойдёт снег, договорим: к весне я буду знать о тебе больше, а ты, если не дурак, — обо мне. Война между знающими — дорогая вещь, мальчик. В неё не вступают, не пересчитав кассу.

— А если я скажу нет?

— Тогда всё то же самое, только без слова. — Он пожал плечами. — Я ведь не мир тебе предлагаю. Я предлагаю зиму.

Прежде чем я ответил, в глубине, за всеми разломами, то, что считает, ударило свой такт — и мы оба замолчали разом. Оба повернули головы на волос. Оба выждали. Раз… и два… и три. Я слушал, как оно тикает, он слушал, как оно тикает, и одну долгую минуту на берегу рыжего русла нас было трое живых слушателей одного счёта, а третий не знал о нас или знал так, как знает гора о камешках. Потом такт прошёл, и Ворон первым отвёл взгляд от пустоши.

— Привыкнуть нельзя, — сказал он, не мне. — Сорок лет — и нельзя.

Это было самое человеческое из всего, что я от него слышал. Я не стал отвечать. На некоторые правды отвечают молчанием, иначе они портятся.

Он не предлагал мира, и это было честно. Он покупал время, потому что время теперь работало на того из нас, кто лучше его потратит, и каждый из нас полагал, что это он. И ещё он назвал моих. Старика. Девочку. Мою межу. Перечислил спокойно, по описи, как перечисляют залоги, — и в этой спокойной описи было больше угрозы, чем в любом узле.

— Зима, — сказал я. — С условиями. Первое: твои уши не возвращаются в нижний город. Ни к скобе, ни к пекарне, ни к воротам.

— Принято.

— Второе: «моих» считаю я, не ты. Старик. Девочка. Канатчик с домом. Караульный на восточных. Пекариха с Ситного угла. — Я помедлил и добавил, глядя ему в лицо: — И разведчик Кетиль.

Тойн велел не говорить о своих. Я говорил — сам, вслух, по одному. Если я не назову