Последний на курсе - Алекс Эвейкин

я оставил весне. Лето — то, второе, по другую сторону года от Дня Ноль — я разметил пунктиром: до него я не доживал ни в одном кругу. Чужая земля, белое пятно. Осень за ним я не стал размечать вовсе. До осени надо было ещё дожить лето, а я не любил чертить по воздуху. Я смотрел на эти пустые клети дольше, чем на расчерченные. Во всех моих кругах год был коридором, по которому я бегал от Дня Ноль до очередного узла. Теперь он лежал передо мной целиком, как заготовка на верстаке: вот столько материала, вот такой инструмент, вот что надо успеть, пока материал не кончился.

Первый год, который я собирался прожить, как живут вещь: от начала до конца, по разметке. Первый — из скольких понадобится.

Потом Мира зажгла свечу, выставила на стол миски и забралась на лавку с ногами — придерживать. Я разложил перед собой то, что принёс от Тойна и с рынка: брусок плотного граба, кусок старой бронзы на оковку, точильный камень и нож.

— Это что будет? — спросила Мира деловито.

— Шильце.

Она посмотрела на скатку, где в отцовском ложе косо лежал мой молоточек. Посчитала что-то своё — у неё в голове, как и у меня, был свой порядок, и она не ставила галочку, пока цифры не сходились.

— Своё, — поняла она. — Вместо папиного.

— Не вместо. — Я поставил нож на брусок, примерился. — Папино было папино, и оно ушло за хорошую цену. А это будет моё. Рядом с его местом, не на его месте.

— А рукоять сделаешь, как у папиного? С перекатом?

— Нет. Под мою руку. У меня хват другой, мне с перекатом неудобно, я только притворялся, что удобно.

Мира обдумала это всерьёз, как обдумывала всё.

— Долго притворялся?

— Всю жизнь.

— Тогда строгай, — разрешила она и подпёрла подбородок кулаками. Потом вдруг сорвалась с лавки, загремела своим подоконным королевством и вернулась, держа что-то в кулаке.

— Вот. — На стол легла бусина: глиняная, обливная, синяя, с щербинкой — из тех сокровищ, какие живут у детей годами и про которые никто не знает, откуда они взялись. — В рукоять вделаешь. Снизу, где ладонь не трёт.

— Зачем?

— Затем. — Она посмотрела на меня, как на недалёкого. — Папино шильце было с папой внутри. А твоё с кем будет? Одному инструменту нельзя. Он портится.

Я взял бусину. Она была тёплая — нагрелась в кулаке — и весила меньше капли воска, и перевешивала всё, что я держал в руках за этот год.

— Вделаю, — сказал я. — Снизу, где ладонь не трёт.

— И это будет залог, — добавила Мира строго, возвращаясь на лавку. — Я же говорила: у меня есть подешевле. В следующий раз сначала спрашивай.

Я строгал. Стружка сходила с граба тонкими светлыми витками и пахла горьковато и чисто. Граб — дерево упрямое, под нож идёт неохотно, зато выглаженное живёт дольше хозяина; на рукояти я выбрал его нарочно. Бронзу на оковку я опилил ещё у Тойна; теперь примерил кольцо на торец, отметил воском, где сядет, и отложил до клея. Под бусину высверлил гнездо снизу, у пятки, где ладонь не трёт, — медленно, на три оборота, проверяя пальцем после каждого. Бусина села на каплю воска плотно, щербинкой внутрь, синим наружу. Мира слезла с лавки, оглядела работу со всех сторон, подышала на бусину и отполировала её рукавом.

— Теперь правильно, — сказала она. — Теперь он с кем надо.

Свеча горела ровно. За стенкой Бричен в кои-то веки не скрипел — снег уложил даже его верёвки. Где-то под городом терпеливый человек снимал свой стежок за стежком, и в глубине, за всеми разломами, считало своё то, что считает. Два счёта. Один внёс меня в смету, другой ставил меня обратно на доску, и оба шли без моего согласия.

У второго счёта был свой счетовод — тот, чьё имя Ворон не отдал даже за межу, — и своя смета, в которой где-то стояла моя строка. «Расход», «инструмент», «заготовка» — я не знал, как она читается, и узнавать предстояло мне: вопрос «в чьей партии я хожу» лежал теперь на дне ящичка, под разметкой, самым тяжёлым значком. И ещё одно я старался не считать — детскую песенку у Кривого колодца, пережившую все стёртые хроники. Последняя строка в ней была не про того, кто снимает: кто замок повернёт назад — тому и ответ держать. Снимал он. Поворачивать назад собирался я. Чей ответ выйдет дороже, песенка не уточняла.

Я провёл большим пальцем по синей бусине. Воск ещё не схватился до конца; бусина чуть подалась и вернулась на место. Вот с этим я мог работать. С тем, что поддаётся на волос. С тем, что можно посадить плотнее.

Эта зима могла сгореть — я знал это лучше всех в городе. Один нож в тёмном переулке, одна ошибка у чужого шва — и год начнётся заново, и Кетиль забудет воробья, и Марга — новую печь, и даже договор у рыжего русла станет словами, которых никто не говорил. Из всех, кто живёт эту зиму, помнить её буду я один. Раньше такая мысль валила меня с ног, как запах гари с востока. Теперь она лежала на столе рядом с бронзовым кольцом и ножом. Не легче ножа, не тяжелее. Разметка останется при мне. Урок Кетиля останется. Цена шильца, вкус договора, вес бусины — останутся. Людей придётся возвращать заново. Я уже умел начинать работу, которую никто не увидит целиком, и делать её так, будто утром придёт самый придирчивый заказчик города.

— Криво ведёшь, — сказала Мира, не отрывая подбородка от кулаков. — Вон там, у конца.

— Вижу.

— Раз видишь, чего криво ведёшь?

— Потому что дерево само показывает, куда идти. — Я повёл лезвие по чужой кривизне, и стружка вышла целая, от края до края. — А я учусь не торопить.

Она кивнула с видом старшины, принявшего работу, и осталась сидеть — придерживать. Снег шёл за тёмным окном, первый из многих. Зима лежала впереди, длинная, моя, купленная по честной цене. Рукоять теплела под ладонью, забирая тепло и отдавая форму; к весне это будет инструмент, если я не сорву дерево спешкой.

Мира досидела до конца первой грани и уснула прямо на лавке, привалившись к стене, со свистулькой в кулаке. Я перенёс её за занавеску, не разбудив, — за столько кругов я выучился и этому, — вернулся к столу, поправил свечу и довёл грань.

Я вёл лезвие, дышал через раз и считал витки стружки — не дни до