Чужое лицо - Михаил Тут

Леший поморщился.

— Длинно. Голова запутается. Мёртвые любят коротко. Живые любят долго, потому живые и врут.

— Тогда: где держат мать Святослава?

— Святославово имя у головы держится. Хорошо.

Леонтий тихо сказал:

— А Радмила?

Я закрыл глаза.

Один вопрос.

Одна голова.

Одна ночь.

Одна мерзкая плата уже внесена.

Всё по одному.

— Мать, — сказал я. — Если Радмила с ней, найдём обеих. Если нет — потом.

Леонтий не ответил.

Леший довольно щёлкнул зубами.

— Княжич выбрал. Слышали?

В бане что-то скребнуло.

Я не хотел знать.

Леший достал свечу.

Серая, тонкая, пахла жиром и сладкой гнилью. Он зажёг её от уголька, который хранил в маленькой костяной коробочке. Потом капнул воском на губы Доброгоста.

Губы чуть разошлись.

Я понял, что не привыкну.

Никогда.

К ведьмам — может быть. К мёртвым телам Леонтия — почти. К тараканам — нет, но хотя бы надеюсь больше не встречать. А вот к голове, которая готовится говорить, привыкнуть нельзя. Если привыкнешь — значит, внутри что-то очень нужное уже сгнило.

Леший начал бормотать.

Не заклинание из сказки.

Не красивые слова.

Он ругался с полом, спорил с золой, подвывал соли, щёлкал языком, шептал в ухо голове, потом вдруг ударил себя ладонью по груди и закашлялся. Изо рта у него пошёл пар, хотя в бане было холодно.

— Имя, имя, имя, — шипел он. — Не в землю. Не в червя. Назад. На зубы. На язык. Князь зовёт. Лес держит. Леший пинает. Вставай, боярская гниль.

Глаза Доброгоста открылись.

Я не отступил.

Очень собой горжусь.

Хотя хотелось.

Глаза были мутные, но смотрели. Не как живые. Хуже. Живой человек смотрит из себя. Мёртвая голова смотрит из дыры, куда ты сам зачем-то заглянул.

Леший схватил голову за волосы.

— Доброгост, — прошипел он. — Один страх. Один долг. Один ответ. Где держат мать Святослава?

Голова молчала.

Леший дёрнул её за волосы.

— Где?

Губы дрогнули.

Сначала вышел только сухой хрип.

Потом слово.

— Се... вер...

Я наклонился.

Леший тут же ударил меня по колену.

Больно.

— Молчи! Второй рот не суй!

Я сжал зубы.

Голова продолжила.

— Три... часа...

Хрип.

Пауза.

Свеча затрещала.

— От... города...

Леший застыл.

Даже не дышал.

Доброгост говорил медленно, будто каждое слово протаскивали крючком из гнилой глубины.

— Усадьба... старая... сгорела... давно...

Губы треснули.

Из уголка рта потекла чёрная жидкость.

— Подвал... под... чёрной печью...

Я вцепился пальцами в край лавки.

— Девка... — вдруг прохрипела голова.

Леший рванулся, будто хотел зажать ей рот, но остановился.

Это был ещё ответ.

Не вопрос.

— Там... же...

Свеча погасла.

Не затухла.

Не догорела.

Просто щёлкнула и умерла.

Голова закрыла глаза.

Леший сразу перевернул её лицом вниз, посыпал солью, плюнул на затылок, стукнул костяшками по полу.

— Всё.

Я стоял и слышал только своё дыхание.

Три часа на север от города.

Старая сгоревшая усадьба.

Подвал под чёрной печью.

Мать там.

Радмила там же.

Живые.

Пока.

Леонтий тихо произнёс:

— Господи...

Леший поднял голову.

— Не кричи. Голова устала.

— Она уже не слышит, — сказал я.

— Она нет. А кто под полом — тот любит слушать.

Я посмотрел на него.

Он стал почти прежним. Кривой, грязный, жёлтоглазый, довольный и страшный. Плата подействовала. Голова ответила. У меня появилась дорога.

Не спасение.

Дорога.

— Три часа, — сказал я.

— Если ноги живые, — сказал Леший. — Если снег добрый. Если стража глупая. Если Нечай не думает долго.

— Я не пойду один.

— Умный Нечай.

— К своим не пойду.

Леший оскалился.

— Ещё умнее. Свои любят знать. Потом свои любят говорить, что не говорили.

Я поднял мешок.

Голова Доброгоста больше была не нужна. Но выбросить её у бани — плохая мысль. В моей жизни вообще головы часто оказывались полезнее живых людей. Неприятная закономерность.

— Убери её, — сказал я.

— Съесть?

— Нет.

— Закопать?

— Да.

— Скучный Нечай.

— Живой Нечай.

— Пока.

Леший завернул голову обратно, почти бережно.

— Нечай теперь куда?

Я подумал о Бересте.

О Рыси.

О Боряте.

О боярах, которые вроде бы недовольны, но каждый может оказаться Доброгостом, только с другим лицом.

О своих десяти, которых нельзя тащить ночью к сгоревшей усадьбе без объяснений.

О Вьюне.

Его улыбке.

Его дне города.

Его умении молчать, когда молчание выгоднее жизни.

— К Вьюну, — сказал я.

Леший захихикал.

— Маленький вор знает грязные норы.

— Знает.

— Нечай пойдёт к тем, кого город не считает людьми.

— Да.

Леонтий посмотрел на меня.

— Ты опять выбираешь грязь.

— Нет, — сказал я. — Теперь я выбираю тех, кто в грязи умеет ходить.

За дверью бани серело.

Рассвет.

Ещё один.

Я не спал вторую ночь подряд. В старом мире после такого человек пил кофе, ругался и обещал лечь пораньше. Здесь человек шёл нанимать отребье, чтобы вытащить мать и сестру из подвала сгоревшей усадьбы в трёх часах на север от города.

Прогресс, мать его.

Я вышел из бани.

Холод ударил в лицо.

Город просыпался.

А у меня наконец было место, куда идти.

Глава 27 Свои чужие

Леший всё ещё торчал возле мёртвого боярина, хотя смотреть там было уже не на что. Голова Доброгоста лежала на сбитом войлоке, повёрнутая щекой к земле; запёкшаяся кровь почернела на усах, открытый глаз затянулся мутной плёнкой. Леший сидел перед ним на корточках, прикладывал ладонь к уху и время от времени согласно кивал, будто покойник продолжал рассказывать что-то любопытное.

Когда я подошёл, он приложил палец к губам и сердито зашикал:

— Не мешай. Он почти сознался, куда спрятал вторую жену.

— У него и первой не было.

— Потому и спрятал хорошо.

Леший вдруг вскочил, прижал обе руки к груди и, выпучив глаза, заговорил тонким голосом:

— Не губи, добрый человек! Всё отдам! Деньги отдам, дом отдам, жену отдам!

Потом согнулся, изобразил второго участника разговора и прохрипел:

— Нет у тебя жены.

— Тогда чужую отдам!

Он оттолкнул невидимого собеседника, отскочил к стене и рассмеялся. Выходило нелепо, громко и нарочито. Так кривляются перед детьми на торгу или перед стражниками, которым хочется показать, что перед ними безобидный дурак. Только глаза у Лешего оставались совершенно трезвыми.

— Закончил? — спросил я.

—