Чужое лицо - Михаил Тут

Он пнул носком сапога войлок рядом с головой Доброгоста, но самой головы не коснулся.

— К усадьбе собрался?

— Сначала ты.

Леший перестал ухмыляться.

— Я?

— Разведаешь. Прямо сейчас. Сколько там людей, как стоят, где входы, откуда можно подойти сразу несколькими группами. В драку не лезь и никого не пугай. Мне не нужны трупы во дворе и переполох раньше времени.

Он выслушал без перебиваний, только в конце почесал грязным ногтем висок.

— А собак считать?

— Всех, кто может поднять шум.

— Тогда и гусей придётся. Гуси — дрянь. Клюются, орут и ничего не понимают. Почти как бояре, только пользы больше.

— Леший.

— Понял я. Люди, двери, окна, собаки, гуси, если попадутся. Погляжу, где держат женщин и можно ли подобраться, не разбудив весь двор.

Вот теперь он говорил нормально. Быстро, точно, без привычной чепухи. Я ещё раз напомнил, что в усадьбу лезть нельзя, но Леший уже снова ссутулился, вытянул шею, подобрал с земли обломок палки и заковылял прочь, подволакивая левую ногу. Через десять шагов остановился, оглянулся и старчески прокряхтел:

— Подайте убогому на хлебушек! А лучше на мясо. Хлеб у меня в зубах застревает.

— Иди уже.

Он показал мне язык и зашаркал дальше. У поворота походка на мгновение стала обычной, лёгкой и быстрой, но, заметив двух прохожих, Леший тут же согнулся ещё сильнее и принялся ругать их за то, что они украли у него молодость. Прохожие ускорили шаг. На безумного старика они смотрели с раздражением, но без опаски. Именно этого он и добивался.

Я задержался возле Доброгоста. После его смерти всё могло измениться в течение нескольких часов. Тот, кто держал мать и сестру, мог решить, что пленницы больше не нужны, перевести их в другое место или просто убрать вместе с людьми, знавшими слишком много. Оставалось надеяться, что подчинённые ещё не получили нового приказа и продолжают исполнять старый.

Надежда была плохим планом. Другого пока не имелось.

До казармы я дошёл без приключений, но последние улицы помнил плохо. Дважды ловил себя на том, что остановился посреди дороги и не сразу понимал, куда собирался свернуть. Две ночи без сна, драка, погоня и смерть Доброгоста наконец потребовали оплату. Тело ещё шло, потому что я ему приказывал; голова уже начинала отказываться.

Рябой сидел во дворе, положив щит на колени, и менял рассохшийся ремень. Он проводил меня взглядом от ворот до лавки и только после этого спросил:

— Ты вторую ночь где пропадаешь?

— По делам.

— Я вижу, что не у девки. После девки мужик бывает уставший, но довольный. А у тебя рожа такая, будто девка была с топором и выиграла.

Я сел и принялся развязывать пояс. Пальцы дважды соскользнули с узла.

— Не начинай.

— Я ещё не начал. Сколько ты спал?

— Потом посплю.

Рябой отложил ремень и поднялся. Он не пытался говорить мягко, не заглядывал в глаза и не изображал заботу. Просто встал передо мной так, чтобы пришлось либо слушать, либо оттолкнуть его.

— Нет, Нечай. Потом ты поведёшь людей и забудешь заметить то, что в другой день увидел бы сразу. Или отдашь правильный приказ на полвздоха позже. Тебя убьют — это твоё дело. Из-за тебя убьют остальных — уже моё.

— Я десятник.

— Я помню. Ты тоже иногда вспоминай.

Рябой оглянулся на двор. Гридя возился с копейным ремнём, двое других спорили у стены, кому достался щит полегче. Никто нарочно нас не слушал, но голоса вокруг стали тише.

— Я заберу десяток за город, — продолжил Рябой. — В полном снаряжении. Погоняю строем, заставлю побегать со щитами, проверю, кто после первых ста шагов начинает дышать как дохлая кобыла. Шесть часов тебе хватит, чтобы перестать шататься?

— А если сотник спросит, куда делся я?

— Скажу, что ты послал меня тренировать людей.

— Он не поверит.

— Конечно не поверит. Сотник не дурак. Но если я скажу, что ты свалился без памяти, он придёт проверять. Так что выбирай: немного соврать ему или проснуться от сапога в рёбрах.

Я посмотрел на Рябого внимательнее. Он и раньше прикрывал слабые места десятка, подсказывал людям, поправлял строй, следил за оружием. Но делал это как бывший гридень, которому тяжело смотреть на неумелых новобранцев. Сейчас он впервые брал на себя не отдельную работу, а ответственность за всех — и за меня вместе с ними.

— Шесть часов, — согласился я. — Не больше.

— Если через шесть не проснёшься, вылью на тебя ведро.

— Только попробуй.

— Вот уже лучше. Злиться начал, значит, ещё не совсем помер.

Он отвернулся и гаркнул десятку собираться. Гридя первым спросил, куда их ведут, и тут же пожалел.

— За город, — ответил Рябой. — Учиться не путаться под ногами.

— А можно я уже умею?

— Можно. Там и проверим.

— А доспех зачем? Мы же только проверять.

— Чтобы тебе было тяжелее врать.

Через четверть часа двор наполнился привычной руганью, звоном железа и тяжёлым стуком щитов. Рябой заставил взять всё боевое: копья, щиты, шлемы, защиту. Даже Гридя, надеявшийся отделаться одним поддоспешником, получил по затылку свёрнутым ремнём и побежал за кольчугой. Я дождался, пока они выйдут со двора, хотя сидел уже с закрытыми глазами. Дальше держаться на одном упрямстве не имело смысла.

До лавки я, кажется, добрался сам.

Сотник вошёл в казарму, когда я уже спал.

Во всяком случае, потом мне казалось, что вошёл именно он. Дверь открылась без скрипа, тяжёлые шаги приблизились и остановились у самой лавки. Я видел его будто сквозь мутную воду: широкий пояс, край плаща, руку на рукояти меча. Лица разглядеть не мог, но знал, кто стоит рядом.

Сотник долго смотрел на меня. Я ждал окрика. Потом удара сапогом. Потом приказа немедленно встать, назвать причину и готовиться к наказанию. Заснуть посреди службы, когда твои люди ушли неизвестно куда, — за такое можно было лишиться платы, получить плетей или и того и другого. Любой из этих вариантов звучал правдоподобнее того, что произошло.

Сотник повернулся и тихо вышел, не разбудив меня.

Или мне это приснилось.

Проснулся я ближе к обеду и некоторое время лежал, разглядывая пустой проход между лавками. В казарме никого похожего на сотника не было. Спина не болела, денег никто не потребовал, значит, либо он не приходил,