"Фантастика 2026-183". Компиляция. Книги 1-27 - Алла Железнова

class="p1">— И четвёртое, — говорю. — Читаю вашу бумагу дословно: «осмотр». Осмотр, Пётр Сергеевич. Не изъятие. Из моего дома сегодня не уедет ни одна булавка.

Вот тут он оживает.

— Если в ходе осмотра будут обнаружены предметы, имеющие значение для дела…

— То вы внесёте их в протокол и оставите на месте, — говорю. — А за дополнительными полномочиями поедете к господину прокурору. Он вам её, я уверен, подпишет часа за три. Или за сорок пять минут, если очень попросить. Но без соответствующей бумажки вы и пылинку из моего дома не вынесете.

Мещеряков смотрит на меня, и я вижу, как он начинает соображать.

Он не дурак. Ему велели съездить и привезти. Про то, что бумага на осмотр не даёт права брать, ему тоже известно — просто он рассчитывал, что я не замечу.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Ждём понятых.

Пока ждём, я успеваю завести Ольгу в дом.

Она идёт сама, но у крыльца я всё-таки подхватываю её под локоть, она явно устала, ей надо хорошо отдохнуть, а не вот это вот всё.

В холле нас встречает Алиса.

Она стоит на нижней ступеньке лестницы, в шали поверх платья, и, судя по всему, стоит там давно. Похоже, Евграфыч выпустил мою мать, хоть я и не велел. Но сейчас я даже рад, что она тут.

— Оленька!

— Всё хорошо, — говорит Ольга. — Я цела, Василиса Никитична.

Мама подходит и берёт её за руки. И замирает.

Смотрит на запястье, где рисунок.

— Что это? — тихо спрашивает она.

— Это подарок, — говорит Ольга. — Я вам всё расскажу. Только не сейчас, у нас во дворе гости.

Алиса поднимает на меня глаза.

— Ты обещал что мы вечером поговорим.

— Обещал, — киваю. — И поговорим. Мама, мне нужно два часа, а потом я весь твой. Иди с Ольгой наверх и посиди с ней. Ей нельзя одной, а тебе нельзя выходить.

— Почему это?

— Там приехали за документами по твоему эксперименту, не стоит, чтобы они тебя видели.

Она понимает сразу. Они с Оленькой уходят в спальню, а я иду в кабинет.

Что же, осмотр только подвала. Почему? Откуда у них сведения, что я всё отправил именно туда? Кто-то следил или на бумагах есть маячок?

Прикидываю варианты, но делаю то, что надо — собираю всё, что связано с делом матери и засовываю в ту самую тайную комнату, которую когда-то нашёл в Тени особняка, а потом и в реальности.

В прошлый раз там я отыскал кольцо Сольпуги, в этот раз прячу связанные с ней документы. Ирония.

Потом приказываю привести ко мне Сашку.

Он появляется через полминуты, с камерой в руках, и глаза у него горят.

— Готов, ваше сиятельство!

— Слушай задачу. Снимаешь всё. Особенно их лица, когда они спустятся. Мне нужно видеть, кто из них знает, что искать, а кто просто ходит.

— Понял.

— И второе, сделай копии архива для нашего знакомого куратора. Сколько тебе нужно времени?

— На всё — неделю, — Сашка чешет затылок. — На бумаги — ночь. Их тридцать четыре коробки, там сплошь таблицы, я к утру отфотографирую, если мне дадут в помощь двоих грамотных.

— Дам троих. К полудню завтра всё должно уехать, — останавливаюсь у двери. — Пока копии не сделаны, никого к ним не подпускать.

— Ясно.

Понятых привозят прямо к двери. Сергей сразу включается в проблему. Я знаю, что после спасения он не будет предавать меня, к тому же его дочь замужем за моим гвардейцем. Второй мужик — местный учитель, обычный работяга, которому все эти дворянские игры не сдались.

Мещеряков зачитывает им права и обязанности, писарь раскладывается на столе в холле, и мы идём вниз.

Подвал у меня большой. И по всей длине стен теперь стоят коробки. Штабелями до потолка, аккуратно. Евграфыч постарался всё рассортировать.

Мещеряков останавливается на пороге.

Я вижу его лицо в свете ламп и понимаю, что он ожидал другого. Похоже, он не рассчитывал, что здесь целый склад.

— Это… — начинает он.

— Это то, что вы приехали осматривать, — говорю любезно. — Прошу. Осматривайте.

— Тут сотни папок.

— Наверное, — пожимаю плечами.

Мещеряков поворачивается к писарю.

— Начинаем.

И вот тут я делаю то, ради чего вообще их сюда впустил.

— Пётр Сергеевич. Я настаиваю, чтобы в протокол вносилось наименование каждой коробки и папки в ней.

Он оборачивается.

— Что?

— Наименование, — повторяю. — Осмотр производится, значит, надо описывать осмотренное. На каждой коробке бирка. На бирке — что внутри и за какие годы. Я хочу, чтобы всё это было в вашем протоколе, слово в слово, и чтобы понятые это подписали.

— Вы понимаете, сколько это займёт времени?

— Всю ночь, может, ещё день, — киваю. — А вам куда-то надо? Торопитесь?

Мещеряков смотрит на меня очень долго.

Он начинает понимать.

— Граф, — говорит он тихо. — Что в этих коробках?

Подхожу к ближайшему стеллажу и снимаю верхнюю папку.

— Вот, к примеру. Смотрите: договор купли-продажи участка, тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год, продавец — барон, покупатель — торговое товарищество. А внизу заверение и подпись. Прочтите фамилию.

Протягиваю ему документ. Он читает про себя и бледнеет.

— Может, прочтёте для всех? При понятых.

— Пересмешников, — выговаривает Мещеряков.

— Анатолий Гаврилович, — уточняю. — А теперь возьмите любую другую коробку. Наугад, я даже не буду подходить. И там будет то же самое. Хотите — вон ту, с краю. Или вон ту, у стены.

Сергей переминается. Учитель протирает очки и надевает обратно.

— Пётр Сергеевич, — говорю я, нарушая образовавшуюся тишину. — Вам сегодня в три сорок дали бумагу и сказали: съезди и привези. Вам не сказали, что конкретно. Я вас за это не виню, я на вашем месте тоже бы поехал.

— Граф…

— Дослушайте. Сейчас у вас три пути. Первый: вы всё это описываете честно, как положено, до последней бирки, и подписываете вместе с понятыми. Тогда завтра утром в губернии будет протокол, из которого следует, что в моём доме хранится архив господина Пересмешникова со всей его незаконной деятельностью. И этот протокол уже никуда не денется, потому что он ваш, а не мой.

Он молчит.

— Второй путь: вы описываете половину, а половину пропускаете. Это заметят, потому что съёмка идёт вон оттуда, из угла, и ведёт её мой человек. И тогда через неделю вопросы будут не ко мне.

— А третий? — хрипло спрашивает Мещеряков.

— Третий — вы прямо сейчас разворачиваетесь и уезжаете, — говорю. — Пишете, что владелец не допустил, я это подтвержу письменно. Тогда вы вернётесь к господину прокурору чистым и всё останется как было.

Мещеряков стоит посреди подвала между коробок и думает.

Я его не тороплю. Я