Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

и уволить. Это люди, которые поверили в дело, когда в него не верил никто. И если они уйдут, то никакой тираж и никакие рекламодатели не спасут газету, потому что заменить их некем.

Юсупов молчал. Он не выглядел ни обиженным, ни злым. Он слушал, и я видел, что мои слова до него доходят, хоть и медленно, пробиваясь через броню человека, который привык командовать, а не слушать.

— Когда вы пришли ко мне и предложили партнёрство, — продолжил я, — то сказали, что хотите построить что-то новое. Не восстановить старое, а именно построить новое. Но вы строите так же, как строили раньше: страхом, давлением и красным карандашом. Здесь это не работает.

— А что работает? — спросил он, и в его голосе не было сарказма.

— Терпение, — ответил я. — И понимание того, что корректор Наташа, которая перечитала выпуск одиннадцать раз, завтра может не прийти на работу. И тогда выпуск не перечитает никто.

Юсупов потёр переносицу и несколько секунд молча смотрел на карту с красными пометками.

— Мой отец, — неожиданно сказал он, — начинал с маленькой типографии на Лиговском. Четыре работника, ручной станок, тираж двести экземпляров. Он знал каждого по имени, знал у кого жена болеет и у кого сын родился. Когда я унаследовал компанию, в ней работало шесть тысяч человек и я не знал имени собственного секретаря.

Он помолчал, а потом посмотрел на меня:

— Ты прав. Я забыл кое-что важное.

— Наташу зовут Наталья Сергеевна, — сказал я. — У Гагарина аллергия на пыль, поэтому он чихает каждый раз, когда вы приносите в редакцию старые подшивки. А верстальщик, которому вы забраковали макет семь раз, уже месяц не видел дочь, потому что уходит из дома затемно и возвращается за полночь.

Юсупов ничего не сказал. Просто кивнул, один раз, коротко и тяжело.

— Я не прошу вас снижать планку, — добавил я. — Газета стала лучше при вас, и все это знают, даже Стас, хоть он скорее язык себе откусит, чем признает это вслух. Я прошу вас увидеть людей, которые эту планку держат.

Повисла тишина, в которой было слышно, как за окном гудит вечерний Петербург. Юсупов встал, подошёл к окну и некоторое время смотрел на улицу.

— Кстати, Павел Алексеевич, — сказал я, решив что момент подходящий. — Я слышал, что ваша империя трещит по швам. Может, стоит вмешаться? Это всё-таки ваше наследие.

Юсупов обернулся и посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то тёмное – не злость, а горечь.

— Половина моего наследия предала меня, — тихо произнёс он, и в этих словах было столько боли, что я пожалел о своём вопросе. — Но в совете директоров ещё достаточно людей, которые помнят, кто создал эту компанию и кому они обязаны своими карьерами.

Он вернулся к столу и сел, сцепив руки перед собой:

— Они докладывают мне каждую неделю. Роман разваливает то, что я собирал всю жизнь, с поразительной скоростью и ещё более поразительной бездарностью. Но конец этого падения близок, нужно лишь немного подождать.

— А потом? — осторожно спросил я.

— А потом я всё восстановлю. Лучше прежнего, — Юсупов посмотрел на меня и в его взгляде я прочитал: не лезь, это дело моей семьи, а ты уже не имеешь к ней отношения.

Я кивнул и не стал давить.

— Ладно, — Юсупов хлопнул ладонями по столу и поднялся. — Где мои сотрудники?

— Ваши сотрудники сейчас поют караоке за ваш счёт, — ответил я.

— За мой счёт? — поднял он бровь.

— За счёт фирмы, — уточнил я. — А вы, если мне не изменяет память, на данный момент – часть фирмы.

— Ты отправил людей пить и петь в разгар рабочего дня? — Юсупов смотрел на меня так, словно я только что предложил ему сжечь типографию.

— Я отправил людей быть людьми, — спокойно ответил я. — Завтра они вернутся и будут работать вдвое лучше. Не потому что боятся, а потому что захотят.

Юсупов несколько секунд сверлил меня взглядом, а потом неожиданно усмехнулся:

— Мне когда-то один старый издатель сказал: хороший редактор – тот, кого боятся, а великий – тот, за кого готовы умереть. Я всю жизнь был хорошим.

— Ещё не поздно стать великим, — сказал я.

— Не льсти, — отмахнулся он, но я видел, что слова попали куда нужно.

Я направился к двери и уже взялся за ручку, когда Юсупов окликнул меня:

— Даниил.

Я обернулся.

— Наталья Сергеевна, говоришь? — он достал из кармана красный карандаш и повертел его в пальцах. — Ладно. Посмотрим, как далеко нас заведёт терпение.

— Куда дальше, чем страх, — ответил я и вышел.

***

Поместье Никитиных. Вечер

Георгий Викторович Никитин сидел во главе стола и смотрел на свою семью.

Александр приехал утром, без предупреждения, что само по себе было необычно – старший сын всегда звонил заранее, уточнял время, согласовывал визит, словно приезжал не к отцу, а на приём к министру. Но сегодня он просто появился на пороге, держа за руку Наталью, и по его лицу Георгий сразу понял, что случилось что-то хорошее.

Новость о беременности сообщила Наталья. Она сказала это просто, без театральных пауз и лишних слов, как говорят о вещах по-настоящему важных, и за столом повисла тишина.

Первым отреагировал Роман. Младший сын встал, обошёл стол, обнял Наталью и сказал Александру что-то тихое, отчего тот рассмеялся и хлопнул брата по плечу. Георгий смотрел на эту сцену и чувствовал, как в горле встаёт ком. Год назад Роман должен был жениться на Наталье, и эта ситуация могла бы стать источником вечной вражды между братьями, но вместо этого младший сын искренне радовался за старшего, и в этой искренности не было ни капли фальши.

Жена Георгия вскочила из-за стола и бросилась к Наталье. Посыпались вопросы, на которые невозможно было ответить, потому что следующий начинался раньше, чем заканчивался предыдущий: когда срок, мальчик или девочка, как себя чувствуешь, что говорит врач, ты ведь не поднимаешь тяжёлое, а витамины пьёшь, а Александр за тобой ухаживает, а если не ухаживает то я ему устрою.

Александр поднял руки в шутливой капитуляции и сказал, что ухаживает, честное слово, и даже научился варить бульон, после чего жена Георгия схватилась за сердце и заявила, что бульон