"Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 - Николай Алексеевич Некрасов

рукам и ногам. Кажется, охотник попал в капкан дичи. Голова болела, но терпимо. Во рту сухость, словно после тяжелой попойки. Я попробовал пошевелиться, но руки и ноги болели, словно я неделю проходил бурлаком по Волге. Конечности просто отваливались от боли. И это ощущение полной беспомощности просто сводило с ума. Штурмовик всегда должен быть готов к бою. Если он не готов к бою, то он труп на поле боя без возможности восстановления.

Я заерзал, намереваясь дотянуться до ног и попытаться развязать их.

— Не суетись, — послышался тихий, вкрадчивый голос. — Это все бессмысленно. Ты надежно связан, вырваться не имеется никакой возможности. Да и зачем? Какой в этом смысл? Пистолет все равно у меня.

Я не видел говорившего. Он был у меня за спиной. Я сидел на полу, привалившись спиной к старому прогнившему дивану. Я попытался посмотреть, но смог лишь увидеть силуэт стоявшего в дверном проеме.

— Ты был очень близок к цели. Но я все же опередил тебя. Странно. Мне казалось, что у меня все под контролем. Я вне подозрений. И тут появляешься ты. И портишь мне все. Вся моя работа катится под откос. Пока ты стоишь у меня на пути, я не смогу продолжить. А на Древе намечается слишком много гнилых ветвей, чтобы останавливаться. И если я не выполню эту работу, то никто другой ее выполнить не сможет. И мир погибнет. Человечество будет обречено.

Он говорил эти слова без высокопарности и пафоса, сухо и обыденно, словно зачитывал список покупок в продуктовом магазине.

— Прекрати нести этот бред. Нет никакого Древа. Вообразил из себя спасителя человечества и мессию. Да ты просто психованный шизик, настолько пустой и никчемный, что тебе пришлось выдумать сверхидею ради того, чтобы оправдать свое бессмысленное существование.

Я хотел его разозлить. Меня бесило его равнодушие и скука в голосе. Но он похоже был не пробиваемым. Плевать он хотел на мои слова.

— Сегодня я покончу с тобой и продолжу свою службу. Впереди много работы. Если не прополоть сорняки, то скоро весь сад зарастет грязью.

— Да что ты такое несешь? Какие сорняки? Какая грязь? Ты больной на голову человек, Бельский.

Тень недовольно зашипел на меня из глубины. Он хотел жить и не одобрял мое настойчивое желание потыкать палкой в ядовитую змею.

Силуэт сдвинулся с места. Человек вошел в комнату и сел на единственный целый стул. Мастер банных дел, наследник идей Общества Духовных Садовников, продолжатель дела своего отца и прадеда, Иван Иванович Бельский, тот самый маньяк-убийца Садовник, на которого я вместе с следственной группой Амбарова охотился уже несколько недель.

— Ну вот и настала развязка. Для тебя сегодня все закончится. А мне предстоит продолжить работу, — сказал Бельский.

— Что с профессором? — спросил я.

— Пока он жив, но это ненадолго. Он человек одинокий, на пенсии. Сам он выйти из этого состояния не сможет, так и просидит, пока не сдохнет от голода.

— Ты больной на голову, — зло выдохнул я.

— Да прекрати. Вы помеха на моем пути. Помеху надо устранить. Не более того.

— Где мы?

— А ты не узнал? В доме моего отца. Мы вернулись к моему истоку. Ментов здесь нет. Никто нас не потревожит. Удивительное дело, я думал, что никто не помнит о Обществе Духовных Садовников. Что о его деятельности помнил только мой отец. Остальные все умерли. И тут появляешься ты со своими расспросами. Я всегда был против ветки на теле, слишком приметно, но отец говорил, что это очень важный элемент.

Тут мы подошли к самому важному вопросу. К цепочке духовного наследия, которая связала девятнадцатый век и двадцатый.

— Твой прадед и отец убивали в двадцать девятом и пятьдесят четвертом? — спросил я.

— Они не убивали. Они отсекали лишние ветви. В двадцать девятом начал прадед, ты все верно сказал, но потом пошли аресты и люди стали пропадать. Он лишился работы. Сам был под угрозой ареста. Многих тогда забрали. Потом война. И многие гнилые ветви были уничтожены. Но потом все возобновилось. Гниль стала распространяться. И отец тогда взялся за работу. Но не успел ее довести до конца. Хотя разве может ли быть конец в этой сложной работе. Миссия Садовника без остановки следить за садом. В этой работе не может быть перерывов, выходных, отпусков. Когда отец понял, что умирает, он передал мне свои знания. И я продолжил его дело, как только оказался к этому готов.

Бельский был уверен, что я не выйду живым из этого заброшенного дома, и поэтому разоткровенничался. Слишком много всего у него было на душе, а выговориться некому. Он был убежден в том, что исполняет важную миссию на Земле. Исключительную миссию, которую никто кроме него исполнить не может. И его очень задевало, что никто не может оценить это, воздать ему по заслугам, признать его исключительность.

Я никогда раньше не сталкивался с такими людьми. Мы штурмовики по большей части люди простые. Среди нас нет ни религиозных фанатиков, ни даже тех, кто четко понимает, зачем мы воюем. Но у Бельского была простая и сложная философия одновременно. Простая в том, что они на мгновение не сомневался в правдивости своей философии.

— Общество Духовных Садовников образовали трое научных сотрудников университета. Кречетов, Боков и Садовников…

Об этом мне уже успел рассказать профессор. Этих трех власти закрыли на несколько лет, дав реальные тюремные сроки, хотя никакого преступления они не совершали. Убийство совершил один из учеников доцента Кречетова Борис Вольнов. Но власти решили, что идеология Общества может быть опасной и лучше на время изолировать ее носителей. А пока они сидят многое изменится. Сами философы одумаются и исправятся.

— Мой прадедушка Дмитрий Иванович Садовников после отбытия тюремного наказания вернулся домой к жене и дочери Елизавете, в замужестве Бельской. Ее сын, Иван, мой отец. В юношестве он много общался с дедом, который рассказывал ему о Мировом Древе, о наших словах и делах, которые влияют на его развитие. Он говорил о том, что жизнь человека — это не просто жизнь, а жизни всех его потомков. Постепенно он привил ему идею Садовников, можно сказать посеял в чистую светлую душу, не замутненную еще ничем.

— С идеей то все понятно. Философия то ясна и в чем-то стара как мир. Но как вы вычисляли гнилые ветви, которые требовалось отсечь? — спросил я.

— У