"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

Меч императора – которым я почти не пользовался – запел в моей руке, и я наставил его на первого из экскувиторов.

– Ну давайте, бесчувственные рабы! Только попробуйте, и, клянусь всеми земными богами, я изрублю вас всех на куски!

– Прекратите! – воскликнул император. – Марло, черт вас побери! Прекратите! Опустите оружие, я приказываю!

Он схватился за окровавленный нос, как Гиллиам. Гиллиам… на этот раз меня не спасло бы никакое кольцо. Ни титул, ни звание. И вызвать своего противника на дуэль я тоже не мог.

Колокол пробил, жребий был брошен.

Мне было плевать.

Экскувиторы мигом повиновались и отступили. Светящиеся клинки окрасили их зеркальные бесстрастные маски в голубоватый оттенок. Марсиане подчинились не столь охотно, но все-таки подняли копья. Огрызнувшись, я обернулся вокруг своей оси, по-прежнему держа клинок так, как учил меня тренер по фехтованию, чтобы сохранить дистанцию между собой и рыцарями. Я понимал, что погибну, даже несмотря на возвращение тайного зрения. Противников было слишком много! Чересчур много!

– Марло, опустите меч! – воскликнул император, по-прежнему держась за сломанный нос.

Он отмахнулся от Райнхарта и пары андрогинов.

– Все хорошо!

Зажмурив глаза, он собрался с мыслями, прежде чем продолжить:

– Сэр Адриан, я не позволю вам совершить самоубийство при помощи моих рыцарей! Опустите меч!

Позади находилось примерно тридцать марсиан. Вместе с экскувиторами рыцарей было около сорока. Даже с благословением Тихого я не мог рассчитывать на победу. Император был прав. Я намеренно шел на смерть.

Даже осознав это, я не опустил меч.

– Ну попробуй! – воскликнул я, заметив, как один марсианин сдвинулся на шаг.

Я повернулся к нему.

Это оказался не марсианин.

Это был Лориан.

Интус протянул руку, сжимая в кулаке трость. Его глаза были широко раскрыты, а серебристые белые волосы блестели в холодном освещении трюма.

– Адриан, – сказал он, – пожалуйста, уберите меч.

Я не шелохнулся.

Мы с Аристидом как бы остались с глазу на глаз, последние из Красного отряда, единственные, кому удалось пережить Актеруму.

– Пожалуйста, – повторил он. – Вы уверяли меня, что не хотите умирать, помните?

Олорин и Бассандер тоже выдвинулись вперед за его спиной. Рыцарь-трибун заметно прихрамывал. Чуть шепелявый аристократический голос Лориана звучал едва громче шепота.

– Адриан, она бы этого не хотела.

Рука, держащая меч императора, дрогнула. Острие опустилось. Клинок превратился в дым и исчез.

– Все кончено, – произнес я.

Эти слова были как обоюдоострый меч, имели двойной смысл. На этом заканчивалась моя служба императору и наверняка моя жизнь. Повернувшись к кесарю, я бросил золоченый меч к его ногам:

– Убейте меня. Сошлите на Белушу, как предлагает ваш сын. Мне все равно. Я больше вам не слуга.

Марсиане мигом налетели на меня и скрутили. Я согнулся от удара под колено; кто-то схватил меня за волосы. Мне вспомнился тронный зал Дораяики, и жилы напряглись, а сердце заколотило о ребра. Тут и там зрители заходились в гневе. Придворные повскакивали с мест, выкрикивая непрошеные суждения, заглушая друг друга. Олорин стоял рядом, понурив голову и закрыв глаза. Бассандер с Лорианом застыли на месте. Александр и Леонора подскочили к императору. Принц что-то шепнул отцу и вновь ткнул в мою сторону пальцем.

В суматохе я не расслышал, что он сказал.

Лишь Никифор оставался молчалив, пока весь двор кипел и бурлил. Старый андрогин смотрел мне в глаза, не отводя взгляда. Затем он лишь раз качнул безволосой головой и отвернулся. Как и император, гофмейстер видел, что я сделал с Аттаваисой. Тогда, на Картее, он не поверил мне, в отличие от Вильгельма. Теперь, убедившись в своей неправоте, он осознавал, что мои горячность и безрассудство разрушили множество планов, которые родились в тот холодный день.

Но меня это никоим образом не заботило и не стыдило.

Наверху неподвижным черным пятном посреди бушующего цветастого моря сидела Саския Валавар. Мы были словно отражениями друг друга.

– Я бы принял вас как сына, – повторил Вильгельм Двадцать Третий, чья гордость была уязвлена сильнее, чем нос. В его голосе не было гнева – лишь сожаление.

– Его следует казнить! – воскликнула Леонора. – Ваше сиятельное величество, его следует казнить!

– Тише, Леонора! – прикрикнул на нее император, размазывая кровь по лицу тыльной стороной ладони.

Но она была права. Кесарь не мог закрыть глаза на такое оскорбление, на такое неповиновение. Он был неприкосновенен, как бог, а я ударил его.

– Вы не оставили мне выбора, – произнес он и посмотрел куда-то за мою спину. – Рыцарь-трибун Лин!

– Достопочтенный кесарь! – услышал я; скрипнули сапоги Лина, когда тот выправился и отдал честь.

– У вас на борту есть карцер?

– Так точно, достопочтенный кесарь, – плоско, без эмоций ответил Лин.

– Уведите его, – сказал император. – Не могу больше на него смотреть.

Глава 46

Славный коммандер

Я снова остался один.

Из всех тюрем, где мне довелось побывать, карцер «Бури» был далеко не худшей. Моя пещера на Дхаран-Туне была темной, с низким потолком, постоянно окутанным смутным серым сумраком. Эта камера была почти идеально квадратной, с сухим туалетом и ультразвуковым умывальником в углу напротив голой койки с серым пенополиуретановым матрасом. Каждый, кто попадал в тюремные камеры на борту имперских судов, наверняка знает, как выглядят эти комнаты; помнит черные стены, узкие вентиляционные отверстия, бронзовые краны и дверной замок.

Они везде одинаковые.

У меня отобрали все личные вещи, кроме одежды и филактерии Валки, – даже сапоги заставили снять. Я улегся на койку. Освещение здесь всегда было одинаковым, не становилось ярче или тусклее, и без наручного терминала я мог лишь гадать о том, сколько времени прошло. Тюремщик трижды в день приносил мне поднос с едой – нормальной качественной едой из офицерской столовой, а не протеиновыми батончиками. Пусть я был заключенным, но оставался палатином.

В карцере я пробыл несколько дней, и где-то после пятнадцатого приема пищи вспомнил о правилах приличия и банальной человеческой вежливости и начал благодарить солдата, приносившего еду.

Валку было не вернуть, но шок от этого ужасного удара постепенно проходил, и я уже почти не чувствовал его последствий.

Как я уже говорил, император вызвал меня не только для того, чтобы выразить свою признательность. Он сам был заложником правил, общественных устоев и требований, соответствующих его положению. С того самого дня, как я впервые прибыл на Форум, он оберегал меня, был моим защитником и покровителем. Я, герой, сразивший сьельсинского князя, был для него удобным инструментом и символом. Но наиболее осторожные и подозрительные из приближенных к