Девятая жизнь Кота-Императора - Николай Николаевич Новиков

6. Объект демонстрирует крайне высокую степень сопротивляемости ментальному воздействию, либо способен полностью его блокировать' .

Старик отставил чашку. Медленно, безо всякой спешки, он вновь пробежал взглядом последний абзац — и его пальцы, лежащие на чётках, на миг сжались чуть крепче обычного.

Он потянулся к чистому листу, обмакнул перо, и, чуть помедлив, вывел одно-единственное слово в верхнем углу, размашисто, с нажимом, подчёркивающим важность:

«Немедленно» .

— Ну, Леонард… посмотрим, что ты теперь такое, — вздохнул Бенедикт Штерн.

Обед принесли вовремя — ровно как по расписанию.

И знаете что? Лечебница у них просто отличная! Кормят прям на убой, а молока наливают, словно корову выжимают только ради меня! Оно и логично, чего уж там — прокисни оно хоть на каплю, и того бедолагу-повара, что его подал, тут же вздёрнут за саботаж дознания. Ну или меня.

Тут прям… активно хотят кого-то да вздёрнуть.

Палата у меня была узкая, каменная, с невысоким сводом — скорее лабораторный каземат, чем больничная комната. Но это у меня — у главного подозреваемого. У других вот получше! Сволочи! Могли бы хоть мышку с погремушкой дать.

Кровать железная, но с приличным матрасом, у стены стоял узкий металлический столик, а вместо привычного окна — толстая свинцовая рама с мутным линзовидным стеклом, за которым угадывался лишь смутный свет снаружи, ни намёка на пейзаж.

Наверное, чтобы ни Луны, ни Солнца не увидеть? Думаю да. Умно.

«Главное что под солнышком погреться можно», — зеваю, разглядывая стекло.

По всем стенам, кстати, были выведены печати — не мелом, а протравленные прямо в камне тонкими металлическими линиями, местами инкрустированные потускневшей медью, сплетающиеся в узоры, которые я, признаться, даже разобрать толком не мог. Больше похоже на чертёж какого-то механизма, чем на молитву. Это точно не Небесное Наречие. Хотя удивительно, да? Церковь же. Но нет — вся защита у них рукотворная, чистая магия и наука.

Небеса мало помогают людям, увы. Не заслужили.

Дверь снаружи закрывалась на массивный засов с рычажным механизмом — слышно было, как он лязгает и щёлкает каждый раз, когда очередной служитель заходит проверить, не сбежал ли я, не обратился ли в чудовище, не сожрал ли кого ночью. Ну или когда кушать приносят. Вынужденная мера, полагаю. Против таких, как я.

И знаете… а я, если честно, даже рад. Не помру — так хоть высплюсь на полную! Лежи себе, дрыхни, жди обеда, снова дрыхни. Красота, а не жизнь! Раньше я бы душу продал за такой режим, а тут его сами выдали, да ещё и с молочком в комплекте!

Ну я и так её продал за это, ладно.

Эх, вот если бы не допросы… эти вечные, настойчивые, иногда жёсткие допросы! Просто мучают меня, проверяют, ковыряются. Да вы ещё в попу залезьте! Мало ли там беса решил пронести.

Кровь вот сегодня утром брали — прилично так, аж голова закружилась. И мыться заставляют не абы как, а в специальной воде, отдающей чем-то травяным, горьковатым, будто меня решили не помыть, а замариновать! Вот это самое жестокое я считаю.

— Уа-а-а, — я зеваю во всю пасть, до хруста в челюсти и потягиваюсь.

Ну а затем сворачиваюсь клубочком под одеялом, поджимая ноги к груди.

«Так, полчасика вздремнуть, и будет мне счастье… или два часика… ну можно и пять… мдям… мхм… так и сделаем…»

Но тут дверь лязгнула, а засов провернулся с металлическим щелчком!

— Да ёп… — вздыхаю, прячась под одеялом.

Высовываю край лица и одним глазом смотрю на гостя. А, дознаватель. Впервые вижу, кстати.

Он был седой, а из отличительных черт — чёточный шнур на левой руке, бусинки которых были прям затёрты.

Дверь закрывается. Мы остаёмся вдвоём.

Я вздыхаю, выползаю из-под одеяла и без особого интереса смотрю на незнакомца.

Он прошёл к столику неспешно, каждый шаг ровный, выверенный, будто вымеренный линейкой, и опустился на табурет, аккуратно поправив полы сюртука. Затем повернулся ко мне — всем корпусом, не спеша, как башенное орудие, наводясь на цель.

Наши взгляды встретились.

И вот тут внутри что-то неприятно сжалось.

«Так, а вот это уже другое дело», — хмурюсь я мысленно, разглядывая его в ответ, — «От Дитриха, как бы жутко он ни выглядел, ощущалось… ну, азарт. Ему нравилось искать. Вскрывать правду, копаться в мыслях, как детектив, который обожает свою работу».

А вот этот… этот смотрел иначе.

«Этому нравится решать судьбы».

— Бенедикт Штерн, — представился он ровным, чуть глуховатым голосом, — Отдел Глубинной Ереси.

— Ага, — киваю без особого энтузиазма, — А мне есть смысл представляться? У вас же на меня, наверное, уже томов пять с половиной исписано. Небось знаете, какого цвета у меня подкладка в носках.

Уголок его рта дёрнулся. Вряд ли, конечно, ему правда смешно, но лёгкую констатацую того, что шутка была услышана и учтена, он решил показать. Ну спасибо.

— Формальность, — произнёс он, — Мы храним протокол вне зависимости от объёма уже собранной информации. Есть пара вопросов, — сказал Бенедикт, складывая руки на колене, — Не более.

— Кто вам их придумывает?..,