"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

Ее тело было изваянием из темного меда и теней – плавные изгибы плеч, упругая округлость груди, тонкая талия, бедра, несущие в себе отголосок только что пережитого нами обоими экстаза. Красота ее была простой, земной и в то же время невероятно соблазнительной. Не пошлой наготой, а откровением жизни, плоти, которая только что была источником нашего взаимного блаженства.

Она ловила мой восхищенный взгляд и улыбалась, не спеша, с достоинством, натягивая свою простую, но чистую одежду. Я смотрел на нее, ошеломленный, опустошенный и... наполненный до краев каким-то новым, теплым, животворящим светом. Я увидел ее. И себя в ее глазах.

«Ты... уходишь?» – спросил я глупо, чувствуя, как странно пусто и холодно стало без ее тепла, без ее присутствия.

Она кивнула, и в ее глазах мелькнула тень сожаления. «Надо. Хозяйка... ругаться будет, если задержусь.» Ее голос потерял бархатистую уверенность, став тише, почти жалобным. Она сделала шаг к двери, потом обернулась. Ее взгляд был теплым, глубоким, обещающим. Легко коснулась пальцем моих губ.

«Но если захочешь...» Она не договорила, только снова улыбнулась – улыбкой, в которой читалось и воспоминание, и приглашение. «...твой подарок всегда может к тебе вернуться.» Потом повернулась и скользнула к двери, открыла ее и исчезла в вечерних сумерках коридора. Без лишних слов. Как прекрасный, слишком реальный сон.

Я лежал еще долго. Прислушиваясь к тишине внутри себя. Чувство, что я убил человека... пропало. Не забылось. Оно было там, в глубине, темное пятно. Но его больше не раздирало душу. Оно было покрыто, согрето этим новым, теплым, живым слоем ощущений, пониманием собственной способности к нежности, к страсти, к дарению и принятию наслаждения. Я выполнил свой долг солдата вчера. И сегодня... сегодня я не просто стал мужчиной телом. Я открыл его – и ее – душой. По-настоящему.

Я встал. Тело ныло приятной усталостью, мышцы были расслаблены, как никогда, но внутри бушевала энергия. Надел штаны и накинул рубашку. И вышел из башни, вдохнул вечерний воздух. Он пах дымом, травой и... свободой. От чего-то старого, ненужного. От скорлупы.

Тут же из соседней каморки выглянули Пьер, Люк и Жан. Их лица озарились широкими, понимающими ухмылками.

«Ну наконец-то!» – гаркнул Пьер. – «Мы уж думали, ты там сгинул!»

«Ага!» – подхватил Люк, его обычно каменное лицо тронула редкая улыбка. – «Слушали, слушали... а потом тишина. Думали, сдох.»

Жан просто молча хлопнул меня по плечу так, что я чуть не качнулся, но в его глазах светилось неподдельное, грубоватое одобрение.

Меня залила волна смущения. Горячего, но не неприятного. Я чувствовал себя выставленным напоказ, но и... принятым. Окончательно. Частью этого братства, знающего теперь о нем еще одну, сокровенную грань.

Тибаль вышел из своей крохотной каморки рядом. Увидел меня, мои, наверное, все еще растерянные, но уже сияющие изнутри глаза, и его губы дрогнули в усмешке. «Ну что, принц? Освежился? Выпить не хочешь? За новую... эпоху?»

Мы собрались у него, все пятеро. Принесли вина – не сидр, а что-то покрепче, терпкое. Сидели тесно, плечом к плечу. Разговор сам собой пошел о первых разах. О неловкостях, о страхе, о смешных ситуациях. Пьер рассказывал про деревенскую девку за овином, Люк – про веселую вдову в порту, Жан смущенно бормотал что-то о молодой жене. Тибаль, усмехаясь, поведал историю о походном борделе и сержантской плети за самоволку. Было весело. Искренне, по-братски весело. И я смеялся, впервые за долгое время – легко и свободно.

«Но ты, принц,» – Пьер хлопнул меня по коленке, переполненный вином и добродушием, – «ты всех переплюнул! Целые сутки! Да я б на третий час сдох!»

Все засмеялись. Я покраснел, но смеялся вместе со всеми, вспоминая не длительность, а качество тех часов, ту взаимную отдачу.

Тибаль отхлебнул вина, его глаза сощурились. «Странно одно... Девка-то не зашла за наградой. Обычно после... подарка... они к интенданту идут, получить монету.»

Наступила пауза. Потом Люк, невозмутимо глядя в свою кружку, произнес: «Похоже, она свою награду уже взяла. Лаской нашего принца.» Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

Гогот поднялся такой, что, казалось, задрожали камни башни. Пьер чуть не подавился вином, Жан фыркнул, а Тибаль закатился таким искренним смехом, что я не видел у него никогда.

А я... я был счастлив. Неистово, по-мальчишески счастлив и в то же время – глубоко, по-взрослому умиротворен. Вчерашняя тьма отступила, отодвинутая этим новым светом. Пустота заполнилась теплом, смехом, этим огненным знанием о себе – о своей силе, своей нежности, своей способности дарить и принимать любовь.

Мне открылся новый мир. Мир страсти, близости, нежности, скрытой под покрывалом ночи. Мир, где две души (пусть и на миг) узнают друг друга через плоть. И этот мир... он мне бесконечно понравился. Он был таким же сложным, как и мир крови и стали, но бесконечно более прекрасным и желанным. Я сидел среди своих братьев по оружию, чувствуя их плечи, их смех, и понимал: я изменился навсегда. Я шагнул за порог невинности. И света по ту сторону было гораздо, гораздо больше.

[ image12 ]

Глава 13: Отлив стали, прилив силы

Пробуждение сегодня было иным. Не от тревожного тепла незнакомки, а от знакомого звона шпор по камню за дверью и низкого гула мужских голосов в коридоре. Я открыл глаза, и первое, что ощутил – не измождение, а приятную, глубокую усталость в мышцах. Как после долгой, хорошей работы. Солнечный луч, пробившись сквозь ту же бойницу, золотил пылинки в воздухе и падал на мою грудь. Я поднял руку, разглядывая предплечье. Вены стали рельефнее, бицепс под кожей упругим валиком, не чета той тощей руке, что сжимала шпагу месяц назад. Я раздался в плечах. Грубая ткань рубахи натягивалась на них плотно, подчеркивая новые контуры. «Настоящий мужчина». Слова звучали в голове не чужим голосом, а изнутри, с тихим, твердым удовлетворением.

Вчерашняя... встреча... не смущала теперь. Она была как завершающий штрих на картине перемен. Тот «подарок» Тибаля оказался не просто лаской, а посвящением в мир, где я больше не гость, а полноправный житель. Мир, где знают цену и стали, и нежности.

Я встал с койки. Движения были уверенными, без юношеской угловатости. Подошел к грубо сколоченному столику, где лежали чернильница, гусиное перо и лист бумаги. Письмо родителям. Надо было написать. Рассказать о подвиге (хотя само слово «подвиг» теперь казалось слишком громким для того грязного дела), о том,