Фантастика 2026-101 - Виталий Конторщиков

— Рад вас видеть живым, Глеб, — сказал он, голос был ровным, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Машина уже ждёт.

— Едем в академию?

— Если вы готовы.

— Абсолютно готов. Сами знаете, что я не люблю больницы.

Мать проводила нас до выхода. Обняла меня, прошептала «береги себя» и отступила. Я кивнул и вышел.

Служебная машина ждала на парковке — знакомый чёрный внедорожник ФСМБ. Мы сели, и Дружинин кивнул водителю. Машина тронулась.

Москва за окном была целой. Я ожидал увидеть руины, заколоченные витрины, следы разрушений. Но город жил. Люди ходили по улицам, машины стояли в пробках, магазины работали.

Только на Тверской — я заметил, когда мы проезжали мимо — была огорожена огромная строительная площадка. Кран, бетономешалки, рабочие в касках. Восстанавливают всё достаточно быстро.

Москва не из тех городов, которые долго зализывают раны. Здесь привыкли к тому, что всё может измениться за одну ночь. И к тому, что после этого нужно вставать и строить заново.

Дружинин молчал всю дорогу. Не лез с разговорами, не задавал вопросов. Просто сидел рядом и смотрел в окно. И я был благодарен ему за это молчание.

Потом нас встретили знакомые ворота, КПП, охранники. Всё как обычно.

Я вышел из машины, прошёл через КПП. Охранник на входе — крупный мужчина с квадратной челюстью, которого я видел здесь каждый день — встал по стойке «смирно» и отдал честь. Раньше он просто кивал. Или вообще не замечал.

Затем я вошёл на территорию академии. И замер.

Все учащиеся академии выстроились в две линии. От самого входа до общежития — несколько сотен человек. Огромная толпа, и она молчала. Ни шёпота, ни смешков, ни разговоров. Абсолютная тишина, в которой слышалось только моё собственное дыхание и далёкий гул города.

Не отпускало чувство дежавю. Ведь в первый раз в академии меня тоже так встречали. Только тогда посыл был другой. Меня обвиняли в смерти Громова. Говорили, что его Дар достался недостойному. Тогда даже группа активистов собралась, чтобы «проучить» Пустого, укравшего наследие героя.

Сейчас от неё ничего не осталось. Они либо отчислены из академии, либо передумали со мной воевать.

Я пошёл вперёд. Медленно, ровно. Спина прямая, подбородок поднят. Дружинин шёл за мной — на два шага позади.

По мере моего продвижения ребята поднимали правую руку к виску, отдавая воинское приветствие. Молча, синхронно, без единого слова. Все лица серьёзные, ни одной насмешки, ни одной ухмылки.

Я шёл и периодически кивал. Не останавливался, не благодарил вслух. Просто кивал. Как равный равным.

Прямо у входа в общежитие стояли Лена, Саня, Денис и Маша. Все четверо в боевой форме — чистой, выглаженной, как на параде. Увидев меня, они вытянулись и отдали тот же жест — руку к виску.

Лена улыбалась. Еле заметно, одними уголками губ.

Я кивнул им и прошёл внутрь. Будет ещё время для разговоров.

Выдохнул с облегчением. Но облегчение длилось секунды, потому что дальше, до самой лестницы, ведущей на мой этаж, выстроились преподаватели.

Да и не только они, а вообще все сотрудники академии. Я заметил здесь даже работников столовой в белых фартуках, всю службу безопасности в форме, уборщиц, электриков. Все стояли ровно и отдавали тот же жест — руку к виску.

Я шёл между ними. Шаг за шагом. И с каждым шагом что-то тяжёлое внутри меня растворялось. Не исчезало, нет — именно растворялось, становилось частью чего-то большего. Того ощущения, что ты не один. Что всё было не зря.

В конце пути на ступеньках стоял ректор. Станислав Никанорович. Лицо серьёзное, без тени улыбки. Но в глазах читалось уважение.

Я остановился перед ним. Но не спешил говорить.

— Академия Петра Великого, как и весь этот город, никогда не забудет вашего подвига, Глеб Викторович, — произнёс он. Негромко, но так, что каждое слово отдавалось эхом в притихшем холле.

Я кивнул. Слов не было. Да и не нужны они были.

Пошёл по лестнице вверх. Шаг, ещё шаг. Один пролёт, второй. Ноги слушались, но в мышцах ощущалась ватная слабость — две недели без движения давали о себе знать. И только на третьем пролёте я прислонился к стене и выдохнул.

Ноги чуть подкосились. Я упёрся ладонью в холодный бетон и закрыл глаза. Внутри всё дрожало — не от слабости, а от того, что произошло внизу. От молчания сотен людей, поднятых рук, от глаз ректора.

Я не привык к этому. Даже после Кремля, после награждения, после всех статей и заголовков — я не привык к тому, что меня уважают. Восемь лет презрения оставляют след, который не стирается за несколько месяцев. И каждый раз, когда мир говорит «ты герой», внутри тихий голос отвечает: «Ты Пустой». Этот голос становился тише с каждым днём. Но не исчезал.

— Да уж, — Дружинин почесал затылок, поднимаясь следом. — Уверен, что это тоже будет во всех новостях. Но есть и плюс, — он слегка усмехнулся. — Уже никто не сомневается в вашей силе.

— А это оставляет мне только самых серьёзных врагов, — тихо добавил я.

Дружинин помолчал. Потом сказал:

— Пока вы были в коме, ФСМБ предложило мне отставку.

— Что? — я поднял на него взгляд.

Такого поворота не ожидал.

— Крылов рассудил, что присмотр вам уже не нужен, — Дружинин смотрел мне в глаза. — Вы прекрасно управляете своей силой. Не вступаете в бессмысленные конфликты. Вас давно признали на всех уровнях. Формально моя миссия выполнена.

Возникла тяжёлая пауза.

— И что вы ответили? — спросил я.

— Что это решение должны принимать вы сами.

Глава 4

— И Крылов на это согласился? — спросил я, услышав ответ Дружинина.

Куратор сперва усмехнулся и только потом ответил:

— Согласился. Но крайне неохотно. Из-за кражи Даров за последние месяцы сократилось количество инструкторов ФСМБ. Их и до этого было немного, а теперь… В общем, мне предложили прежнюю должность инструктора с сохранением нынешней зарплаты.

— А чего вы больше хотите? — спросил я.

— Инструктором я отработал уже много лет. Мне хватило, — он покачал головой.

— В таком случае мне всё ещё нужен куратор, — улыбнулся я. Хоть улыбка вышла слегка вымученной — всё-таки ещё не до конца отошёл от двухнедельного сна.

— Рад слышать, — Дружинин кивнул. — Пожалуй, Крылову это не понравится.

— Ещё как не понравится, — согласился