Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

* * *

Албазин.

23 апреля 1685 года.

На другом конце необъятной империи, на дальневосточном рубеже, трое воевод стояли на крепостной стене и хмуро наблюдали за тем, как в долине копошатся бесчисленные вражеские полчища. Они уже прекрасно понимали, кто им противостоит: отборные маньчжурские знамена, свирепые джунгары (они же ойраты) и согнанные толпы самих китайцев. Но в обиходе среди защитников крепости как-то само собой стало принято причесывать всю эту пеструю, смертоносную орду под одну гребенку, называя их просто — «китайцы».

Причем наличие джунгаров несколько смущало, как и чосонцев-корейцев. Все же ойраты воинственные Китаю. С чего это наниматься на войну. С джунгарами и вовсе можно было бы поиграть в политические игры, чтобы вынудить маньчжуров встрепенуться и пойти на любые уступки. Это же кошмарный сон: Россия в союзе с джунгарами против Китая.

Но пока что нужно отстоять Албазин. Иначе никто в регионе и думать не станет вести равные переговоры.

— Что они делают? — процедил сквозь зубы Афанасий Иванович Бейтон.

Он задал вопрос, который и так тяжелым предгрозовым облаком висел в воздухе. Василий Васильевич Голицын не хотел спрашивать первым, чтобы не показывать своего недоумения действиями противника. Как бы не по чину: всё же Голицын позиционировал себя как человека высочайшего интеллектуального полета, носителя абсолютной военно-инженерной мысли.

Первый воевода Албазина, Алексей Толбузин, тоже посчитал, что если уж он руководит обороной крепости, то выказывать непонимание вражеских маневров не пристало. Иначе какой же он воевода? Так можно вообще все бразды правления отдать умнику Голицыну, который, казалось, знает ответы на все вопросы.

А враг вел себя странно. Китайцы, в первый же день своего подхода к системе албазинских бастионов получившие жестоко по зубам, теперь пытались организовать что-то вроде правильной, глухой осады. Но, судя по всему, европейская наука давалась им туго. Укрепления казались… нелепыми что ли. Но маньчжуры упорно продолжали их выстраивать.

Эти рвы, не понять от кого, словно бы сами в осаде сидят. Эти валы, на которые самим же осаждающим нужно еще взобраться, а после словно бы съехать на горке. Да и периметр был такой большой, что добрыми укреплениями его и можно оцепить. Но за год кропотливой работы.

Маньчжурские командиры яростно кричали на своих подчиненных и безжалостно избивали плетьми китайских крестьян, которых нагнали сюда в немереном количестве для рытья апрошей и строительства осадных линий. Но страшнее всего было другое: больше всего доставалось немногочисленным русским пленным, захваченным в дальних острогах. Их не заставляли работать. Их выводили на самое видное место, на верную дистанцию обзора, а затем методично хлестали палками, забивая некоторых до смерти на глазах у гарнизона.

— Сучины потроха, — с хрустом сжал кулаки Бейтон, глядя на эту кровавую расправу.

— Это они от бессилия, — более спокойным, рассудительным тоном отозвался Голицын. — Хотят нас вынудить глупо поступать: сердцем, а не головой.

— Нам нужна вылазка! — жестко припечатал Толбузин, рубанув рукой воздух.

— Нужна. Но вдумчивая, — в тон первому воеводе ответил Голицын. — Но ты дай сперва отработать «соколам» Стрельчина.

— Да где они⁈ — развел руками Толбузин, уже не имея возможности сопротивляться собственному нарастающему гневу.

Василий Васильевич Голицын молча достал из дорогого кожаного футляра подзорную трубу, раздвинул коленца и стал внимательно высматривать прибрежные заросли. Его взгляд скользил по немного необычным кочкам и откровенно странным, казавшимся неподвижными камням у самой кромки воды…

— Вон там, посмотри, — не отрывая оптического прибора от глаза, свободной рукой указал направление дипломат.

Толбузин взял свою трубу, прищурился… Потом недоверчиво протер стекло рукавом и посмотрел еще раз.

— Как есть — черти! — искренне восхитился воевода, наконец разглядев замаскированных стрелков, слившихся с ландшафтом.

Голицын медленно повернулся.

— Рыков! Доложи уже нам, раз ты волю в своих поступках взял. Что на этот раз удумал? Что твои люди должны сделать? — обратился он к командиру диверсионного отряда, неслышно подошедшему к ним со спины.

— По моему сигналу они начнут стрелять. Цели среди их командиров уже распределены, — спокойно, словно речь шла о рутинной проверке караулов, доложил Рыков. — Там же и гранатометчики у них. Так что сперва отработают из дальних штуцеров. Когда маньчжуры в ярости кинутся к ним, ударят из гранатометов осколочными. Дальше у реки, в камышах, у них плоты спрятаны. На них и отойдут ближе к крепости по воде. Нам бы только поддержать их отход плотным огнем со стены второго бастиона.

— Что Стрельчин ваш чудил, что вот ты, Рыков… — Голицын со вздохом махнул рукой.

На самом деле, в словах дипломата сквозила слегка уязвленная гордость. Ведь на недавнем военном совете, когда обсуждали, как не давать китайцам спокойно спать и выманить их под удар дальнобойных штуцеров, никто из генералитета толком не высказал ни одной свежей идеи.

Рыков тогда только усмехнулся и попросил, чтобы в его дела не лезли, пообещав, что они со своими людьми «что-нибудь эдакое учудят». И ведь учудили! Минувшей ночью группа этих самых диверсантов бесшумно подползла к самому лагерю китайцев, закидала палатки гранатами, отстрелялась из винтовок по выбегающим офицерам и так же призрачно растворилась в темноте, спокойно скрывшись за спасительным валом бастиона. И вот теперь — новая дерзость.

Изначально предполагалось, что после ночной диверсии китайцы в ярости кинутся в погоню и попадут прямо под перекрестный огонь пушек с бастионов. Но вражеские командиры оказались то ли умнее, то ли настолько растерялись от дерзости нападения, что так и остались на месте.

Впрочем, ночная вылазка всё равно увенчалась успехом: противник потерял не менее полутора сотен человек только убитыми, а ближайший полевой пороховой склад взлетел на воздух.

— Действуй, Рыков! — веско вставил свое слово первый воевода Толбузин.

Спокойно, даже с какой-то нарочитой ленцой, Матвей Рыков взял короткое древко с красным флажком, подошел к самому краю крепостной стены и сделал несколько резких взмахов. Затем приложил к глазу подзорную трубу, удовлетворенно хмыкнул, кивнул собственным мыслям и, отставив флаг в сторону, замер в позиции наблюдателя.

— Бах! Бах! Бах!

Сухие, хлесткие выстрелы тяжелых винтовальников разорвали напряженную тишину. Били со стороны реки, из густых прибрежных зарослей чуть поодаль от русских оборонительных сооружений — как раз там, где прямо сейчас копошились согнанные китайцами рабочие.

Русские стрелки не тратили пули на простых крестьян — это было бы глупо и нецелесообразно. Они били исключительно по надзирателям. Истерзанные, доведенные до отчаяния рабочие-простолюдины должны были сыграть в этой операции свою, особую роль.

Сразу два десятка надсмотрщиков, вооруженных плетями и палашами, рухнули замертво или забились в агонии. В рядах строителей вспыхнула мгновенная, дикая паника.