Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

держава — самая могущественная в мире. Нам всё по плечу. Любые шведы, турки, любые европейские коалиции обломают зубы об эту стену. И я безумно надеялся, что каждый юнец, стоящий сейчас в толпе, испытывает те же эмоции. Что в них разгорается жгучее желание встать в этот строй, внести свою каплю крови и пота в эту великодержавную мощь.

Ритм барабанов начал стихать. Парад близился к завершению.

А это означало лишь одно: скоро, вот еще проедут пушки, и вся наша процессия должна сняться с мест и проследовать под древние, расписные своды Храма Василия Блаженного. Именно там помазанник Божий, тринадцатилетний отрок, отныне — Император Всероссийский, Белой и Малой Руси, Казанский и Астраханский, Псковский и Новгородский господарь и прочая, прочая, прочая — водрузит на свою голову тяжелую, осыпанную алмазами корону.

Я смотрел на пестрые купола собора и ловил себя на досадливой мысли. Нам бы сейчас храм другой! Исполинский, величественный, из мрамора и золота, чтобы вместил в себя тысяч десять человек — вот это был бы масштаб, достойный рождения Империи! А так, из-за тесноты старинного собора, выходило, что даже мы, первые лица государства, шли на таинство без жен и сыновей.

Что уж говорить о спесивых представителях иностранных делегаций. Они прибыли, хоть и кривили носы, но диктовать условия здесь больше никто не мог. В храм пускали строго по одному человеку от посольства. Я видел их лица. Видел, как бледнеют спесивые британцы и хмурятся французы, зажатые в кольце сверкающих русских штыков.

Они наконец-то поняли. Они приехали в «варварскую Московию», а присутствуют при рождении Империи, которая заставит их всех содрогнуться. Икнется вам, господа хорошие. Ох, как икнется.

Завершали этот грандиозный парад подлинные исполины войны — колоссальные осадные пушки. Их тащили десятки тяжеловозов, взмыленных от натуги. Чудовищные бронзовые левиафаны, чьи жерла зияли черной пустотой, давили своими огромными коваными колесами брусчатку Красной площади так, что дрожь земли отдавалась прямо в наших подошвах. Толпа при виде этих огнедышащих монстров испуганно и восторженно ахнула. Для простого люда и иностранных послов это был абсолютный, подавляющий символ мощи.

Но я смотрел на этих неповоротливых гигантов со снисходительной усмешкой человека, знающего будущее. Я прекрасно понимал, что подобные орудия, несмотря на их пугающую исполинскость, уже безвозвратно уходят в прошлое. Громоздкие, требующие прорвы времени на перезарядку и наводку, они стали динозаврами на поле боя. Да, ненадолго они исчезнут с первых ролей, но только для того, чтобы однажды вернуться в совершенно ином, смертоносном качестве — когда наступит эра нарезных пушечных стволов.

К слову, в глубочайшей тайне, за закрытыми дверями оружейных мануфактур, мы уже вовсю экспериментировали в этом направлении. Если у нас получилось создать и масштабировать станок для нарезки винтовочных стволов, то, увеличив его габариты, мы сможем нарезать и артиллерию. И когда это произойдет, русская армия получит такую невероятную дальность и снайперскую точность огня, что в клочья разорвет всю существующую тактику современного боя. Ни одна крепость Европы не устоит.

Едва последняя, самая массивная пушка тяжело прокатилась мимо нашей трибуны, произошло нечто, от чего у меня в очередной раз радостно екнуло сердце. Не сговариваясь, не ожидая окриков распорядителей, тяжеловесные, облаченные в парчу и бархат бояре и князья одновременно поднялись со своих мест.

И, слава Богу, свершилось чудо, немыслимое еще десяток лет назад! Никто не начал привычно «чиниться», не стал с пеной у рта доказывать свою родовую спесь — кто должен идти впереди, а кто позади, чья порода древнее и кто ближе к государю. Великая Империя стирала старую, затхлую местническую гниль. Единым, монолитным строем, полным сурового достоинства, элита государства направилась к расписным шатрам собора Василия Блаженного.

Народ подался было вперед, словно единая приливная волна, желая устремиться вслед за боярами, чтобы хоть краем глаза увидеть таинство. Но тут в дело вступила она — моя гордость. Милиция.

Крепкие парни выстроились в непробиваемую живую стену, вежливо, но с непререкаемой жесткостью останавливая ликующую толпу. А когда мы, высшие сановники, переступили порог храма, за нашими спинами с гулким, тяжелым стуком захлопнулись массивные дубовые двери, словно защелкнулся замок гигантского сейфа. Милиция осталась снаружи, железобетонно охраняя общественный порядок и покой рождающейся Империи.

Стоя в полумраке притвора, вдыхая густой запах ладана, я не мог не насладиться моментом триумфа. Наконец-то! Наконец-то в стране в целом завершено колоссальное, тектоническое переустройство не только армейской системы, но и успешно стартовала реформа поддержания внутреннего порядка — та самая, которую я, не мудрствуя лукаво, назвал милицейской.

Старое стрелецкое войско, эта вечная пороховая бочка московских царей, просто не вписывалось в современную, мобильную модель ведения войны. Требования к логистике, к срокам выдвижения полков на театр боевых действий возросли многократно. А стрельцы с их лавками, огородами и семьями были непозволительно, катастрофически медлительными. И исправить это полумерами было невозможно, пока они оставались замкнутой кастой «стрельцов».

В моей памяти из прошлой жизни навсегда отпечаталась мрачная картина Сурикова «Утро стрелецкой казни». Плахи, кровь, отрубленные головы на Красной площади, дикий вой жен и матерей… Я не мог, не имел права допустить такого финала. Я переиграл саму историю. Никакого кровавого утра, никаких больше стрелецких бунтов!

Комплектование новых, регулярных войск шло гладко, без надрывов и крестьянских стонов. Да, мы ввели рекрутскую повинность — и об этом до сих пор шли горячие споры в Думе, но я железной рукой продавливал свой вариант военной машины. Пока что насильно набрали немного, чуть более двух тысяч рекрутов. Основной костяк новой непобедимой армии формировался за счет добровольцев: охочих мещан и вольных крестьян.

Огромную роль сыграл закон о запрете иметь личных боевых холопов. Государь удивился, что такой закон вообще нужен. Но да… личных охран, целых военных компаний у боярских родов хватало. Не так открыто, как, например, это было поставлено у поляков и литвинов, но хватало и у нас.

Вся эта вооруженная свита, десятилетиями кормившаяся при богатых боярах, в одночасье оказалась вне закона. А что им было делать? Ничего, кроме как профессионально убивать, они не умели. И сотни этих прекрасно обученных, свирепых рубак хлынули в государственную армию, став отличными унтер-офицерами.

Со стрельцами же мы поступили с хирургической, иезуитской точностью. Те, кто был молод и горяч, добровольно влились в регулярные полки. Те, кто постарше и побогаче, предпочли остаться при своих ремеслах и торговле, сдав мушкеты и бердыши. Тем самым мы одним гениальным росчерком пера создали в России целую прослойку так необходимого государству «третьего сословия» — зарождающуюся буржуазию.

Но были и другие. Те стрельцы,