"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

Что замеса не будет, поняли все присутствующие (кроме, может быть, Сиси) — сразу и без единого слова.

Шаман, тем не менее, посмотрел на гостей с таким выражением лица, что пацаны Хасима поудобнее перехватили плетки внезапно вспотевшими ладонями.

— Думал, мусора приедут, по форме оприходуют.

— Мы свои вопросы сами решаем, Шаманчик, — ответил Узбек. — Забыл по ходу уже? Ты не ссы, мы напомним.

Леха прекрасно понял, что́ означает появление в дачном поселке именно бандосов, а не милиции: майор Азаркин, получается, Фармацевта все-таки переиграл — с его, Шамана, невольной помощью. Значения это, впрочем, уже не имело.

— Николаю скажи, пусть по-резкому му́сора валит, — тихо сказал вдруг сдувшийся Шаманов. — Вам пиздец всем иначе, по-любому.

Хасим не стал переспрашивать, кого конкретно имеет в виду Алексей.

— Скажу, скажу, — отмахнулся Узбек. — Рамсить будешь или спокойно пойдешь?

— Я в твоем газенвагене не поеду, тут валите, — мрачно хмыкнул Шаман.

Но на улицу вышел сам.

Ездить в Хасимовой передвижной бойне не нравилось, видимо, не только ему — помимо микроавтобуса, на грязной проселочной дороге стоял «хорек»: праворульная японская «Toyota Harrier» в почему-то камуфляжной раскраске. Такой приметной машины Шаман у братвы раньше не видел — по ходу действия, Фармацевт пополнял отощавшую за время междоусобицы бригаду новыми рекрутами. Мафия бессмертна, епта… Леха знал, конечно, что на самом деле еще как смертна.

Типы с ПМ проводили его именно к «хорьку», близко стараясь не подходить — лично они Шамана не знали, но явно о нем слышали. Щенки ебаные, мелькнула мысль. Леха хорошо представлял себе, как, будь он в другом состоянии, прошла бы следующая минута: отступить за спину одному из бандосов, чтобы тот оказался у второго на линии огня; толкнуть его в спину навстречу рявканью «макарыча»; достать стрелка хуком в висок; подобрать ствол и заняться Хасимом и коцаным.

Но потом что? Опять ныкаться непонятно где, опять вздрагивать от звука каждой проезжающей мимо дома машины, опять психовать из-за брата, по поводу которого у Лехи давно было очень хуевое предчувствие?..

Нет, похуй, пусть валят. Нормально пожил, весело. Многим за всю жизнь столько не обламывалось, сколько ему за двадцать четыре года. А самое главное — его завалят, так от брата точно отъебутся. Уж что-что, а понятия, которых придерживался Коля Фармацевт, Шаман прекрасно знал.

(Не знал он только того, что понятия Коли Фармацевта были концепцией гибкой и подлежащей моментальному пересмотру в случаях, когда это сулило стратегические преимущества или даже просто перспективу быстрой выгоды.)

Леха забрался на заднее сиденье «хорька».

82

После ситуации с отжиманиями Пух из дома выходить опасался. Зверскую боль в руках и грудных мышцах он довольно быстро перестал замечать и даже начал ей в фоновом режиме гордиться; нет, дело было не в боли, а в Аллочке и в подъебках, которые его, Пуха, вне всякого сомнения ждали от свидетелей происшествия и тех, кому свидетели всё в красках рассказали, преувеличив и переврав. Аркаша всегда легко и моментально краснел по любому поводу, но сейчас и повода было не нужно: он заливался мучительным румянцем, всего лишь подумав о возможности того, кто и что ему скажет. К счастью, начались осенние каникулы — хотя бы в школу ходить необходимости не было.

Но и дома было неладно.

В библиотеке классической литературы появлялись всё новые зазоры, причем Аркаша так и не смог отследить момент, когда родители доставали книги, — делали они это, видимо, когда он спал.

Папа перестал бриться и оброс клочковатой седой бородой, которая ему совершенно не шла и старила лет на десять. Профессорский лоск как-то подозрительно быстро с него сошел; главным и финальным проявлением этого стали непонятно как сломавшиеся очки. Мама сказала отнести их в мастерскую, но сделала это специальным тоном, по которому Аркаша сразу понял: никто никуда ничего нести не собирается. Софья Николаевна всё еще пыталась сохранить иллюзию нормальной семейной жизни, когда эта жизнь уже очевидным образом развалилась на части. Папа замотал треснувшую дужку изолентой — неумело и криво, потому что физический труд во всех его проявлениях никогда не был сильной стороной Натана Борисовича Худородова.

Не то чтобы перевязанные очки выглядели убого — хотя, безусловно, они выглядели убого. Гораздо хуже и страшнее было то, что папа в них был жалким.

(Как просивший на ЦГБ милостыню мужчина в грязном пиджаке, никогда не говоривший ни слова и просто стоявший на коленях на подстеленной картонке посреди безразличного людского потока.)

Мама озлобилась.

— А я говорила тебе, Натан, — шипела она на кухне, забыв понизить голос до достаточной степени неразличимости. — Но ты же всю жизнь слушаешь только себя!

— Да всё, хватит, — папа больше не трудился не только понижать голос, но и формулировать содержательные ответы.

— Ну что хватит? Что хватит-то?! Тебе, конечно, было необходимо выпячивать на кафедре свои радикальные политические воззрения, да-а-а. Натан Борисович у нас такой! Не стесняется резать, так сказать, правду-матку!

— Софа, а почему я должен стесняться?! — как все уважающие себя преподаватели, папа умел кричать вполголоса.

— А потому что у тебя, Натан, есть семья! В которой ты — единственный кормилец! У тебя есть, в конце концов, сын!

Ничего себе «в конце концов», на всякий случай обиделся Пух, подслушивавший в коридоре. Он стратегически встал у телефонного аппарата и, стараясь не издавать звуков, снял трубку, поднес ее к уху и придавил пальцем рычаг, чтобы не слушать бесячие гудки: если родители неожиданно выскочат из кухни, он сделает вид, что только что вышел из комнаты, чтобы позвонить Крюгеру.

— Мой сын должен знать, что убеждения — превыше всего! — не унимался профессор.

По возникшей паузе стало понятно, что мама молча закатила глаза.

— То, что ельцинские сатрапы заставили меня написать заявление после того, как в Москве была подавлена революция, — чеканил Натан Борисович, окончательно забывший о конспирации, — намного больше говорит о, с позволения сказать, руководстве учебного заведения, чем о моих профессиональных качествах!

Аркаше стало скучно и он подумывал было тихо положить трубку и пойти в комнату полежать (или полистать болгарский комикс, раз уж родители были так заняты Взрослой Хренотенью), как вдруг мама едва слышно сказала:

— Натан, а что мы будем есть на следующей неделе? Нам не на что купить даже хлеба.

Пух замер.

Это совершенно никуда не годилось.

Родители замолчали.

— Я, в конце концов, не самый последний в этом