"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

Бычиха прервалась не на полуслове, а как бы на полузвуке — словно тоже попала под внезапное веерное отключение.

Уже зная, что́ он сейчас увидит, трясущийся Новенький поднял глаза.

Сигарета освещала неестественно широкую улыбку.

Степа дернулся было бежать, но ноги не слушались. Да и бежать, как он уже понимал, было бессмысленно.

Сигарета кувыркнулась в лужу и с шипением погасла.

Стало очень темно и тихо.

— Я допустил всего одну, но огромную ошибку, — сказал паучий голос. — Хотя стоило бы давно догадаться, что вы слишком цените свои жизни, слишком отчаянно цепляетесь за бездну страданий, в которую бесконечно ввергаете или сами себя, или друг друга.

— Что тебе надо? — выдавил Новенький. — Уходи!

— Пока я спал, вы забыли, зачем нужны жертвоприношения.

Степа вдруг понял: несмотря на все пережитые им страдания, несмотря на весь кошмар последних недель, несмотря на ад, в который превратилась его жизнь, — он никогда не слышал слов страшнее.

Он хотел было что-то ответить — но не смог разжать до боли в висках стиснутые челюсти.

— Я теряю силы, — продолжала оболочка Бычихи. — Я слабею. А я ведь так мало для вас еще сделал… Ваш мир голоден. Я бы сказал, что он перемелет вас в своих челюстях, — но он уже почти вас доел. Вас осталось совсем немного. Вас уже почти нет. Только я могу вас спасти, потому что мой голод намного сильнее, чем голод вашего мира.

Новенький осознал, что демон прав.

Страх вдруг ушел. Стало одиноко и очень тоскливо.

— Я не знаю, что мне делать, — тихо заплакал Степа.

— Мне нужна жизнь. Всего одна. Кто-то из вас должен убить себя в мою честь. Пожертвовать собой ради друзей.

84

— Опять Юра хулиганит?.. Заходи, Санечек, — дядя Армен имел привычку подергивать щекой, отчего его усы, казалось, жили отдельной от мимики всего остального лица жизнью.

Шаман решился пойти к соседям не сразу — после всего, что произошло дома, хотелось поскорее вернуться в город и… Что делать в городе, он не знал. Ясности по поводу Лехи не прибавилось; опасность, судя по всему, никуда не делась; и как смотреть в глаза Новенькому после такого резкого отскока?

Возобладал здравый смысл: на автобусе возвращаться был не вариант (на автовокзале наверняка всё еще ошивался Амел), на попутки у него не было денег, а от вчерашнего забега закрывались глаза, дергались все мышцы и пакостно тянуло в животе, словно в розовой вате он по незнанке наелся какой-то дряни. Надо было еще поспать и прийти в себя — а сделать это можно было только у соседей.

Тетя Диана, которая в такой ситуации раньше раскудахталась бы и бросилась готовить обожаемую Шаманом яичницу с суджуком, молча стрельнула на него глазами из кухни и скрылась, даже толком не поздоровавшись.

Дядя Армен выглядел почему-то виноватым.

— Ты, брат, не обижайся на него. Отец — он по-любому отец, даже когда ведет себя не как полагается. А то, что ты ему, а он тебе потом…

Он потерял мысль и осекся.

Дома у соседей было не по-хорошему, болезненно чисто: блестящие паркетные полы, ни пылинки на полках с фарфоровыми статуэтками и иконками, белая кружевная салфетка на небольшом, но новом телевизоре «Sharp», сервант с чешским хрусталем и желтовато-коричневыми фотографиями, видимо, родственников — женщин в национальной одежде с неразличимыми чертами лица и усатых фронтовиков в папахах. По контрасту с постоянным легким срачем, царившим у Шамановых, дом соседей казался нежилым — он был словно музеем, эталоном небольшого уютного домика в южной провинции.

Может, дело было в том, что у дяди Армена и тети Дианы не было детей.

Шаман поежился и аккуратно, на полбулки, опустился на стул в гостиной.

— Голодный? Картошки с салом давай пожарю.

У Саши громко заурчало в животе, но по необъяснимой причине соглашаться было неудобно — хотя они с Лехой сто раз обедали и ужинали у соседей, когда отец ловил вожжу под хвост и становился по-настоящему невыносимым.

— Да не, дядь Армен, я нормально.

— Ты мне понормальнокай еще, ара.

Не накормить гостя сосед не мог.

Скоро из кухни донеслись шкворчание и самый вкусный в мире запах.

Всё это сопровождалось сдавленными матюками и грохотом — тетя Диана мужу не помогала и вообще куда-то делась. Мало ли, подумал Шаман. Поссорились, может. Или отец на нее в очередной раз навыебывался.

Он пошел на кухню — просто сидеть и ждать ужина было как-то не по-пацанячьи.

Армен обжег палец о раскаленную кромку сковороды, прошипел непонятное матерное слово и сказал, словно продолжая начатый разговор:

— От атамана приходили несколько раз, спрашивали за тебя. К Юре ходили, но он выгнал их — ряженые, говорит, туда-сюда. Мне сказали, что они Лехины должники по жизни, как брат он им, тебя отобьют, если что. Ты, наверное, иди к ним туда, к атаману, там всяко безопасно будет.

Саша молча вскинул брови. Ни к какому атаману он не собирался.

— Ты, то есть, поешь сначала, да я тебе в пристройке постелю, а там надо будет, конечно, как-то решать это дело…

Что-то тут было не так.

Армен выложил на стол деревянную подставку, опустил на нее шипящую сковороду и положил рядом две вилки.

— Давай прям так, по-походному, чтоб тарелки не мыть потом. С тобой поем.

Ели они молча, по очереди загребая картошку и отдуваясь. Шаман моментально обжег нёбо, но это было как бы частью программы — по-походному так по-походному.

На половине сковороды Армен встал, сделал заговорщицкий жест и вынул откуда-то из-под раковины полупустую бутылку с мутной жидкостью, заткнутую бумажной пробкой.

— Тебе не предлагаю, — шепотом сказал он и, стараясь не звенеть, от души плеснул себе в чайную чашку. — А то Леха мне башку открутит…

Сосед осекся, краем глаза посмотрел на младшего Шаманова и жадно, постукивая зубами по краю чашки, выпил всё, что там было.

— Я это, слушай… — начал он, словно вдруг на что-то решившись. — Ты меня знаешь: я, блять, никогда…

Шаман выпучил глаза: дядя Армен принципиально не матюкался дома, это было одно из его неписаных, но непреложных правил; во дворе или на улице он разговаривал как все нормальные люди, но в стенах их с тетей Дианой жилища он никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял себе выругаться — даже будучи в сракотан синим.

— Вы с Лехой всегда были мне как…