Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

от «пациента». — Я понял, что был полным, абсолютным идиотом. Три дня искал черную кошку в темной комнате, не догадываясь, что кошки там никогда и не было.

— В смысле?

— В прямом. Мы ищем болезнь там, где ее нет. Потому что это не болезнь.

— Как это нет? А симптомы? Температура? Воспаление?

— Они есть, да, — мысленно сказал я ему. — Но все они указывают только на одно. И теперь я точно знаю, что с ним.

Глава 8

— Что ты имеешь ввиду? — заинтересованно произнес Фырк.

— Сейчас все увидишь, — твердо сказал я.

Я медленно выпрямился. Сделал глубокий, шумный вдох, подготавливаясь к решающему ходу.

Изобразил на лице самое скорбное выражение, на которое был способен — брови сдвинуты к переносице, уголки губ трагически опущены, взгляд полон печали и сочувствия.

Вздохнул как можно более трагично.

— Господин Серов, мне… мне очень жаль. Искренне жаль. Но я должен сказать вам правду.

Пациент замер, уставившись на меня расширенными от ужаса глазами.

— Правду? Какую правду, господин лекарь?

— Мы бессильны, — я развел руками в жесте полной, безоговорочной капитуляции. — Три дня лучшие умы этой больницы бились над вашим случаем. Мы провели все возможные анализы, использовали самые современные и дорогие методы диагностики. И… ничего. Мы не знаем, что вас убивает.

Я сделал театральную паузу, внимательно, под микроскопом, наблюдая за его реакцией.

— Это неизвестная науке болезнь, и она прогрессирует с каждым часом. Сначала легкие, потом мозг, теперь вот брюшина… Судя по динамике, полагаю, вам осталось… — я бросил быстрый взгляд на настенные часы, словно производя в уме последние, самые страшные расчеты, — … час. Максимум два.

Эффект был мгновенным и невероятно показательным.

Пациент на долю секунды — буквально на одно неуловимое мгновение — замер. Его тело перестало корчиться от боли. И в его страдальческих, полных слез глазах мелькнула тень… удивления.

Не страха. Не отчаяния. Не паники перед лицом неминуемой смерти.

А именно удивления. Чистого удивления человека, который ожидал услышать что угодно, но только не это.

Попался, голубчик! Настоящий умирающий человек, услышав такой приговор, испугался бы. Заплакал. Начал бы торговаться с судьбой, просить о чуде, требовать других врачей, консультации столичных светил.

А он удивился. Потому что ожидал совершенно другой реакции — суеты, паники, попыток спасения, экстренных, отчаянных мер. А получил холодное, почти безразличное объявление смертного приговора.

— Я… я умираю? — он, впрочем, быстро опомнился и попытался вернуться в роль, изобразить на лице маску вселенского ужаса. — Совсем? Ничего нельзя сделать?

— Увы, — я скорбно покачал головой. — Если у вас есть какая-то последняя воля, лучше озвучить ее сейчас. Я могу вызвать нотариуса. И священника для последнего причастия, если это необходимо. Какой конфессии вы придерживаетесь?

— Я… это… — он явно растерялся. Сценарий очевидно пошел не по плану.

— Также нужно срочно связаться с вашими родственниками, — продолжил я деловито, доставая из кармана воображаемый блокнот. — Кого уведомить о вашей… скорой кончине? Жена, дети, родители?

— Нет… никого… — он даже забыл стонать от боли, что было очень показательно.

— Понятно. Один, значит. Что ж, бывает. Тогда распоряжусь насчет морга. У нас хороший патологоанатом, проведет вскрытие по всем правилам. Может, хоть посмертно разберемся, что именно вас убило. Это будет очень ценный вклад в медицинскую науку.

Я развернулся и медленно, не оборачиваясь, направился к двери.

— Отдыхайте. Постарайтесь не напрягаться — это только ускорит… процесс. Я попрошу, и медсестра принесет вам морфин для облегчения страданий.

— Подождите! — его голос прозвучал на удивление крепко.

Я замер у самой двери и медленно обернулся. Он приподнялся на локте, полностью забыв, что у него «острый живот» и любое, даже малейшее движение должно причинять ему адскую, невыносимую боль.

Ага. А как же «острый живот»? Как же доскообразное напряжение мышц? При разлитом перитоните от такого движения обычно теряют сознание от боли. А наш «умирающий» сидит себе вполне бодро.

— Да? — я вопросительно поднял бровь.

— Вы… вы правда ничего не будете делать? — в его голосе теперь звучало не страдание, а плохо скрываемое возмущение. — Просто дадите мне умереть?

— А что я могу сделать против неизвестной, неуловимой болезни? — я развел руками в жесте полного бессилия. — Мы не волшебники. Мы лекари. А лекари, увы, иногда проигрывают болезни. Особенно таким загадочным и уникальным, как ваша.

Я вышел из палаты, аккуратно и тихо прикрыв за собой тяжелую дверь.

В предбаннике меня ждала встревоженная Галина Петровна.

— Илья Григорьевич! Что там? Нужна срочная операция? Вызывать дежурного хирурга?

— Нужен консилиум, — сказал я, начиная методично, одну за другой, стягивать с себя перчатки. — Консилиум всех причастных и главврача. Срочно вызовите сюда Кобрук, заместителя Киселева, и всех ординаторов, кто так или иначе участвовал в лечении этого пациента — Величко, Фролова, Муравьева. Всех, кто имел отношение к этому случаю.

— Но зачем? Если пациент умирает…

— Именно поэтому. Нужно официально констатировать нашу полную неспособность поставить диагноз. И подготовиться к неминуемому летальному исходу.

Она побледнела так, что ее лицо слилось с белизной халата.

— Неужели… неужели все так плохо?

— Хуже некуда, — кивнул я. — Но, возможно, не так, как вы думаете. Просто вызовите всех. Скажите — экстренный консилиум в ординаторской изоляционного блока. Вопрос жизни и смерти.

— С-сию минуту!

Она почти бегом бросилась к телефону на сестринском посту.

Фырк ухмыльнулся, материализовавшийся у меня на плече.

— А ты не боишься перегнуть палку, двуногий? Решил устроить настоящее представление? Театр одного актера?

— Око за око, — усмехнулся я.

— Хм, а если ты все-таки ошибаешься? Если это и вправду какая-то невероятная, невиданная болезнь? Представляешь, какой будет скандал?

— Тогда я опозорюсь перед всей больницей, меня с позором выгонят из профессии и, возможно, даже отдадут под трибунал Гильдии за неоказание помощи, — спокойно перечислил я возможные последствия. — Но что-то подсказывает мне, что я прав.

— И что же тебе это «что-то» подсказывает? Твоя хваленая интуиция?

— Логика, — поправил я его. — Чистая медицинская логика. То, что происходит с этим пациентом, физически невозможно с точки зрения науки и патофизиологии. А раз так, то варианта всего два. И я, Фырк, не верю в чудеса.

Через пятнадцать минут у стеклянной стены изоляционного блока собрался мини-консилиум.