Фантастика 2025-168 - Сергей Леонидович Орлов

— В почтовый ящик кинули записку, — пояснила женщина. — Те мальчишки из приюта обещались прийти к вечеру.

Она взглянула на висевшие на стене часы, словно намекая: гости вот-вот прибудут.

— Понятно, — вздохнул я. — Значит, мне предстоит тяжелый разговор.

— Мишку все-таки убили? — ахнула Нечаева, прижимая ладони к лицу.

— Хуже, его приняли в семью. Под новыми документами. И мальчишкам придется с этим смириться.

— Почему? — не поняла Нечаева.

— Потому что парню придется начать новую жизнь, — хмуро ответила Яблокова. — И оборвать все старые контакты.

Из моего кабинета донеслось бормотание Бориса Николаевича, проверяющего шкафы с книгами.

— У нас гости, — тихо сказала Арина Родионовна, выглянув в окно и тихо улыбнувшись.

— Что ж, — попросил я, разливая по чашкам чай. — Пускай заходят.

Арина Родионовна и Яблокова вышли на кухню, оставив меня одного для серьезного разговора. А через несколько мгновений в гостиную молча вошли Ленька и Ванька. Без обычного топота, без храброго притворства. Обувь была аккуратно вычищена, а целые приютские курточки образцово застегнуты на все пуговицы.

— Добрый день, мастер Чехов, — хором поздоровались они.

— Добрый, — ответил я и указал на свободные кресла. — Присаживайтесь. Что-то случилось?

— Мы были на мельнице, — нахмурившись, начал Ленька. — Нам никто не открыл. Мы постояли немного, подождали. А потом дядька, который в лавке торгует, сказал, что Мишка теперь стал другим. Что у него новая фамилия и будто бы и не сирота он вовсе.

Ванька молчал, глядя в пол.

— Вы знали? — резко спросил Ленька. — Вы знали, а нам не сказали?

Я помедлил. Затем кивнул.

— Да. Знал. И если вы мне позволите — я вам расскажу всё. Но сперва…

Я встал, обошёл стол, опустился перед ними на пятки. Мой голос был мягким, но твёрдым:

— Сначала — вы должны поклясться. По-настоящему. Что ни слова не скажете другим. Ни в приюте, ни на улице, ни за пирожками, ни среди друзей. Это Мишкина жизнь. Его выбор. И он вам доверяет. Договорились?

— Клянусь, — прошептал Ванька сразу.

Ленька замешкался. А потом — всё-таки кивнул. И пробурчал:

— Клянусь.

И я начал рассказывать. Просто и без лишних вычурных слов. Говорил о Мишке, как о человеке, который долго искал, где ему стать собой. О том, что мельник не просто дал ему крышу, но увидел в нём семью. Что дочка мельника полюбила Мишу, а тот — её. И что они решили остаться вместе. Начать новую жизнь.

— Его не похитили, — спокойно завершил я. — Не подкупили. Он не сбежал. А выбрал это добровольно. Так, как велело ему сердце.

— Без нас, — бросил Ленька и тут же прикусил язык.

— Ты злишься? — уточнил я.

— А как же? — выпалил мальчишка, вскакивая со стула. — Мы же с малолетства вместе. Мы же договорились! А он — вон! Его теперь и не сыщешь. И всё у него есть. А у нас? Опять обратно в приют?

Голос предательски дрогнул. И в его глазах я заметил вовсе не гнев, а детский, хрупкий страх быть лишним.

— Замолчи, Лёнь, — вдруг твёрдо сказал Ванька. Голос был не громкий, но уверенный, что Ленька сел обратно, как по команде.

— Завидовать чужому счастью — грех, — продолжил мальчишка. — Мишка нас не бросил. Он просто нашёл то, что нам пока не встретилось. Вот и всё. А ты думаешь, если бы он остался с нами, то был бы счастлив? Он что, игрушка? Весь век по дворам шастать и ждать, пока мы подрастем?

— Но он же… наш, — прошептал Ленька и сжал кулаки. — И всегда был с нами.

— Был, — спокойно подтвердил товарищ. — И останется. Только теперь по-другому. Он жив. У него есть дом. И он достоин этого, понял? Мишка это заслужил.

Тон Ваньки был взрослым. Не строгим, просто усталым. И в нём было столько тяжести, что я вдруг очень чётко почувствовал: этот мальчик повидал многое. И многое вынес. И в груди у меня что-то сжалось.

— Ванька… — тихо сказал я.

— Всё нормально, мастер. Я просто понял, что быть взрослым — это не когда тебе штаны по размеру дают. А когда ты умеешь отпускать.

Он опустил взгляд. И аккуратно переложил с колена на стол свою шапку — мятую, но выстиранную.

— Мы будем ждать. Не того, что нас спасёт. А того, кто скажет: «Вот ты и дома. Оставайся». Как Мишке.

— Я помогу вам, — пообещал я и сам понял, что слово сдержу. — Всем, чем могу.

— Не надо, мастер-некромант. Мы сами справимся, — отмахнулся Леонид.

— Дают — бери, а бьют — беги, — перебил его младший товарищ и прямо взглянул на меня, — Ежели и впрямь поможете, то век вас не забудем. А если нет, то обид держать не станем. Мы все понимаем и ничего от посторонних не ждем.

Я поднялся на ноги, тяжело выдохнув. Как будто не с мальчишками говорил, а с людьми, прожившими целую жизнь.

— Печенья хотите?

— Конечно, — Ленька всхлипнул, но кивнул. — Но только с орехами. Без изюма.

— У нас без изюма нет, — хмыкнул я. — Так что…

— Как и в жизни, — тихо вставил Ванька. — Бери с тем, что дали. Или иди с пустыми карманами.

Они просидели в гостиной еще какое-то время. А когда дети ушли с бумажным пакетом в кармане и медом на губах. Я долго стоял у окна и смотрел, как они удаляются, скрываясь в арке двора. Два силуэта под фонарём, один живой, суетливый, другой — странно спокойный, будто не мальчишка, а старый боец, неведомо как попавший в тело ребёнка.

И что-то в этом спокойствии заставляло меня едва слышно пробормотать:

— Пусть все сбудется. И у тебя однажды обязательно тоже случится «останься».

Глава 21. Немного света во тьме

Остаток вечера прошел обычно. Я пересказал Арине Родионовне и Яблоковой историю Мишки и то, как к этому решению отнеслись его друзья.

— Бедные дети, — покачала головой Людмила Федоровна, когда я закончил рассказ. — Иногда мне кажется, что у таких вот мальчишек словно бы украли детство. И они с малолетства становятся взрослыми.

Я только кивнул, вспомнив не по годам рассудительного Ваньку.

— Вы же обещали им помочь, Павел Филиппович, — глядя на меня, произнесла Нечаева.

— И это не пустые слова, — тотчас ответил я. — Мне нужно будет решить один вопрос. И в ближайшее время я им займусь.

— Правильно, — пробормотала бухгалтер и мягко погладила меня по плечу.

Мы поболтали еще какое-то время, а затем Яблокова сослалась на интересный сериал и покинула гостиную, а Арина Родионовна засобиралась домой.

— Поздно уже, Павел