Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

Михаил Воронцов

Петербургский врач 8

Глава 1

Все было, как в замедленном кино. Его рука с револьвером поворачивалась, ствол шел на меня, но я выстрелил первым, навскидку.

Кольт грохнул, рванул ладонь вверх, и время снова начало идти. Тут же ударил второй выстрел, его, и что-то цокнуло в забор у ворот. Мимо.

А потом японец согнулся, револьвер вывалился у него из пальцев в снег, и сам он опустился на колени, вцепившись левой рукой в правую выше кисти.

Я шагнул к нему и ногой отшвырнул его револьвер подальше.

— Не двигаться.

Он замер — то есть явно понимал по-русски, а потом повалился на бок, втянув воздух сквозь зубы. Свободной рукой я похлопал его куртку: за пазухой, бока, пояс. Ничего твердого. Второго оружия при нем не было, а если и было, достать его он уже не мог.

Теперь рука. Рукав ватной куртки набухал кровью на глазах, темное пятно расползалось от локтя вниз и уже капало с обшлага в снег. Кисть висела под углом, под каким живая рука не висит, и само предплечье потеряло форму, будто из него вынули кости.

Собственно, примерно это с ним и произошло.

Стрелять больше было не в кого. Я сунул кольт в карман и достал нож Стрижака — я носил его с собой с тех самых пор, как вернулся в Харбин, и до сегодняшнего вечера ничего резать ему не доводилось. Рукав я распустил от локтя до обшлага одним движением, вату развел в стороны, следом разрезал рубаху. Под ней открылось то, что я и ожидал: предплечье деформировано, в нижней трети с лучевой стороны рваная рана, и из нее толчками, в такт сердцу, шла светлая кровь.

Я выдернул из кармана платок, сложил вчетверо и вдавил в рану. Кровь замедлилась, но не остановилась: сквозь платок проступало, пальцам делалось горячо. Прижатием тут было не обойтись.

— Терпи, — сказал я ему, хотя вряд ли он нуждался в моих советах.

Я вытянул ремень из шинели левой рукой, не снимая правую с раны. Завел его на плечо, в нижнюю треть и затянул. Толчки прекратились. Дальше тянуть я не стал: жгут должен останавливать кровь, а не давить бессмысленно руку. Свободный конец я закрепил, вытащил часы и поднес к глазам. Без десяти восемь. Запомним.

Японец лежал на боку и смотрел на меня. Лицо у него было серое, губы двигались, но беззвучно.

По улице затопали сапоги, и хриплый с мороза голос гаркнул из темноты:

— Оружие бросить! Руки!

— Брошено! — заорал я в ответ, не оборачиваясь и рук с повязки не снимая. — Врач Дмитриев, хирург госпиталя Красного Креста! Этот человек стрелял в меня! Его револьвер вон лежит, его пуля в заборе у ворот! Раненый истекает кровью, мешать не советую!

Полицейский подошел, тяжело дыша, с револьвером наготове. Постоял надо мной, посмотрел на кровавую лужу, на висящую кисть. Потом поднял японский револьвер, понюхал ствол.

— А этот кто ж такой?

— Понятия не имею. Шел домой, он выстрелил, я ответил. Разбираться будете вы, а мое дело, чтобы он до этого разбирательства дожил. Его револьвер берите себе.

— Только этот, гляжу, не жилец, — полицейский покосился на лужу крови.

— Жилец, если поторопимся. Извозчика мне. Живо.

Извозчика полицейский нашел на углу, но, разглядев, кого ему собираются грузить, заупирался: кровью-де зальют сиденье, а спрашивать за порчу потом не с кого. Полицейский схватил его шиворот, и это подействовало: извозчик даже помог укладывать. Я сел рядом с раненым, пристроил его правую руку у него же на груди, повыше сердца, и велел гнать к госпиталю. Полицейский сел рядом.

Ехать было всего ничего, но и этих минут хватило, чтобы кое-что мне не понравилось. Пальцы убийцы-неудачника стали холодные, причем не от мороза. Я надавил на ноготь: ногтевое ложе побелело и розоветь не спешило. Впрочем, под жгутом иного ждать и не приходилось. Выводы делать рано. В операционную, и там смотреть.

— Эй, — сказал я ему. — Не спать. Глаза открой.

Он открыл. Да, понимает. Смотрел мимо меня, в черное небо. Уже хорошо.

В ворота госпиталя мы влетели почти галопом, сторож едва успел распахнуть створку.

— Носилки! — закричал я, спрыгивая. — Операционную готовить! Хлороформ! Дьяконова сюда!

Двор ожил. Выбежали санитары с носилками, выскочил Дьяконов, на ходу запахивая шинель. Пока перекладывали, я в двух словах объяснил ему, кого привез, и глаза у него сделались круглые.

— Так это что же… он в вас стрелял, а вы его…

— Я его, я. И я же теперь буду его оперировать, так что не стойте столбом, Николай Осипович. Кипяток, инструмент, хлороформ. И пошлите за Левицким, одному мне тут не управиться.

Носилки унесли. Санитары переглядывались, но вопросов больше никто не задавал: в этом госпитале давно привыкли, что вопросы отнимают время, а времени нет.

Левицкий явился через четверть часа, уже какой-то заспанный, но узнав, что случилось, проснулся мгновенно. Мы вымыли руки. Жгут к тому времени просидел на руке сорок минут, и тянуть дальше не стоило.

— Зажимы наготове, — сказал я. — Снимаю.

Ремень распустили. Из раны почти сразу ударило. Оба конца перебитой лучевой ожили. Ближний я поймал зажимом в ране, дальний придавили тампоном. Кровотечение присмирело, и можно было наконец рассмотреть, с чем мы имеем дело.

А дело было скверное. Пуля вошла с лучевой стороны, наискось, и на своем пути не пощадила ничего. Лучевая кость в нижней трети разбита в осколки, это чувствовалось при первом же осторожном движении: предплечье складывалось там, где складываться не должно. Локтевая тоже перебита, хотя, судя по всему, не так страшно. Мышцы по ходу раневого канала размяты. Под кожей с локтевой стороны прощупывалось твердое: пуля прошла почти насквозь и застряла на выходе. Предплечье раздуто, между мышцами явно стояла большая гематома. Кисть бледная, холодная. Пульса ни на лучевой стороне запястья, ни на локтевой. Пальцы почти не двигались, чувствительность снижена.

Левицкий осмотрел все это молча, выпрямился и сказал то, что на его месте сказал бы любой хирург:

— Ампутация. Ниже локтя, сейчас.

— Обоснуйте, Константин Сергеевич.

— Пожалуйста, — он стал загибать пальцы.

— Первое: кисть холодная, пульса нет нигде. Значит, повреждены обе магистрали, и кисть уже умирает. Второе: обе кости раздроблены. Из такого предплечья не соберешь ничего, что будет работать. Третье: мышцы размяты. Даже если каким-то чудом все срастется, вы получите кривое предплечье с неподвижными пальцами и вечными свищами. Плеть, а