Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

раз, выстлали рыхлой марлей и прикрыли свободной повязкой. Сверху — две гипсовые лонгеты, ладонная и тыльная, от середины плеча до основания пальцев, локоть под прямым углом. Над раной я оставил широкое окно, чтобы менять повязку, не ломая всей укладки. Прежде чем прибинтовать лонгеты, я сам прошелся по каждому витку.

— Запомните все, — сказал я. — Ни одного тугого оборота. Отек будет расти еще двое суток, и артерию, которую мы час отхаживали, ничего не стоит задавить снова. Кто перетянет — пусть потом сам ее и откачивает.

Когда его увозили из операционной, за окнами стояла все та же черная ночь, только по ощущению ей давно полагалось кончиться. Я стянул фартук. Спина не разгибалась.

— Признайтесь, Вадим Александрович, — сказал Левицкий, домывая руки. — Вы ведь сейчас довольны собой.

— Рано. Сейчас она живая, и это все, что мы сегодня выиграли.

— И все же ампутацию предлагал я, а руку он сохранит благодаря вам. Учту на будущее. — Он вытер руки и добавил:

— Хотя предлагал я ее правильно.

— Да, — согласился я. — В том и беда нашего ремесла: правильных решений бывает два, а рука одна.

…Ракитин приехал, когда мы еще стояли у стола. Мне сказали об этом шепотом, между делом: прибыл, мол, жандармский офицер с людьми, ждет. Ждать ему пришлось долго, и, выйдя из операционной, я застал в ординаторской нескольких офицеров, один явно из полиции, и среди них Ракитин собственной персоной.

Ракитин представился мне, а я ему. Откуда нам знать друг друга до сегодняшней ночи. Может, где-то встречались раньше, но уже и не вспомнить. Где я, а где борьба со шпионами и диверсантами.

На столе, на расстеленной клеенке, лежало имущество моего пациента. Ватная китайская куртка с разрезанным рукавом, бурая от крови. Одежда. Револьвер — хорошей работы, ухоженный, не из тех, что покупают на последние деньги. Пачка бумаг. Деньги: китайские, стопка иен и немного русских рублей.

— Полюбуйтесь, доктор. — Ракитин кивнул на бумаги. — По документам он купец из Гирина.

— То есть кто его послал, вы из этого не узнаете.

— Из этого — нет. — Он аккуратно опустил бумаги на клеенку. — Из него — посмотрим. Что говорит медицина: жить будет?

— Будет, если не вмешается заражение. Руку я ему собрал.

Ракитин посмотрел на меня с непонятным выражением.

— Вы ему, стало быть, руку спасали. Полночи. Человеку, который в вас стрелял.

— Рука тут ни при чем. Она не стреляла, она держала.

— А, ну если так, тогда конечно, — сказал Ракитин.

Полицейский тем временем разложил на краю стола бумагу и снял с меня показания. Я изложил все как было: шел домой со службы, встречный прохожий пропустил меня вперед и достал револьвер, он выстрелил первым (тут я немного приврал), после чего оказывал раненому помощь.

Полицейский перечитал, задумчиво поводил пером над последней строкой.

— Стало быть, ссоры между вами не было? Прежде его не встречали?

— Не встречал.

Разместили японца в каморке при чистом отделении, где прежде держали белье: койка, табурет, окно во двор. У дверей изнутри сел стражник с револьвером.

Дальше только ждать.

Я заходил к раненому каждые полчаса, проверял повязку и пульс на запястье, и всякий раз, выходя, ловил на себе вопросительные взгляды. Пульс держался — вот и все, что я мог им сообщить.

Отходил он тяжело, как многие после хлороформа. Стонал, открывал мутные глаза, не понимая, где он, его вырвало в подставленный таз, и он снова проваливался. Потом его дыхание стало глубже, и он заснул уже по-человечески.

Через пару часов проснулся.

Он лежал и смотрел на свою правую руку. На гипсовые лонгеты, на повязку, на пальцы, торчащие из бинтов. Судя по лицу, рука болела люто.

Я сел на табурет и занялся делом. Ногти розовые, окраска после нажатия возвращается быстро. Пальцы теплые. Пульс на локтевой стороне запястья бьется — устойчивее, чем ночью. Уколол подушечки: чувствует все пять. Попросил шевельнуть пальцами — шевельнул, едва-едва, но все.

Первый раунд мы выиграли. Оставалось не проиграть остальные.

Он следил за каждым моим движением и, когда я поднял голову, смотрел мне прямо в лицо. Узнал. Это было видно.

— Рука? — хрипло спросил он.

— Живая.

— Резали?

— Резали. Но не отняли. Кости сложены, кровь по руке идет. Что дальше — посмотрим.

Он молчал, соображая. В дверях уже стоял Левицкий, зашедший следом, и молчать он не умел.

— Вам, любезный, повезло так, как не везет никому, — сказал он. — Оперировал вас доктор Дмитриев. Тот самый, в которого вы вчера стреляли. Я предлагал ампутацию, и всякий разумный хирург ее бы сделал. Он не дал. Так что рука у вас его, считайте, личная.

Японец перевел взгляд с Левицкого на меня. Потом на руку. Потом опять на меня. Он складывал это в голове, и ложилось у него плохо: вчера вечером он вышел на улицу убить человека, человек прострелил ему руку, а ночью тот же человек не дал эту руку отпилить. В какую систему он привык укладывать мир, я не знал, но в эту такое явно не лезло.

Он отвернулся к стене и закрыл глаза. Не заснул — думал.

В коридоре Ракитин отлепился от подоконника.

— Ну что, в сознании? Соображает? — Он одернул сюртук, шагнул к двери и остановился. Постоял, посмотрел в пол и по сторонам.

— Нет. Потом. Пусть полежит и подумает. Ему сейчас есть о чем, а такие мысли работают на нас лучше любого допроса. Позже поговорим.

Он ушел. Я посмотрел на часы: скоро начнется обычный госпитальный день, и в отделении меня ждет обход, которого не отменяет никакая стрельба.

* * *

Глава 2

На совещании Сазонов говорил недолго. Сводку принял, утренние жалобы выслушал, а под конец снял очки и обвел всех взглядом.

— Теперь о ночном происшествии. Кому положено о нем знать, те уже знают. Остальным сообщаю: в госпитале лежит раненый, поступил ночью. Кто он, при каких обстоятельствах попал к нам, кто его оперировал — об этом не говорить ни с кем. Ни с больными, ни с сестрами, ни между собой в коридорах. Спросят посторонние — вы ничего не видели и не слышали. Прошу отнестись к моим словам очень серьезно. Все. По отделениям.

Он надел очки, и совещание кончилось. Никто не спросил ни слова, только Заславский посмотрел на меня с любопытством, которое не смог спрятать даже его холеный вид. Пусть смотрит. Смотреть приказом не запрещено.

Отделение встретило меня привычно. Гольдин доложил сводку — за ночь