Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

никто не умер, температурящих столько-то, кому-то стало лучше, кому-то немного хуже, у кого-то повязка промокла, кого-то можно, наверное, выписывать. И так далее. Без происшествий, и слава богу. Их лимит уже должен быть исчерпан. Сегодня только тихая спокойная работа. На большее меня нынче не хватит.

Я чувствовал себя как выжатый лимон. Стрельба, операция, да и в целом, мягко говоря, нервная обстановка привела к тому, что не спал вовсе. Мог бы, наверное, отпроситься домой, но лучше как-нибудь днем подремлю немного в ординаторской. Цел буду, ничего страшного. Тонкой работы сегодня нет, а перевязки не требуют вдохновения. Руки работают сами, почти автоматически.

Поэтому даже появилось время подумать. Посчитать. Сложить два и два. Провести простые арифметические операции.

Арифметика выходила простая, но неприятная. Японцам есть за что меня не любить, и счет у них ко мне длинный. Если они знают, кто я, — а раз прислали человека с револьвером прямо к моим воротам, то знают, — этот стрелок у них не последний. Пришлют второго. И второй учтет ошибки первого и придумает план получше. Недооценивать меня теперь не станет.

Один раз мне повезло. Рассчитывать, что повезет и во второй, может только дурак.

Ракитин это, разумеется, тоже понимал. Утром, еще до совещания, он остановил меня в коридоре и попросил за территорию госпиталя пока не выходить. Совсем. Обед принесут сюда, ужин, если надо, тоже… А, вы не завтракали? Будет вам, Вадим Александрович, тут и завтрак, специально обученные люди доставят. Не совсем этими словами, но по смыслу именно так.

И самое главное, домой — только с его человеком и не пешком. Я не спорил. В сопровождении все-таки не под конвоем, поэтому можно соглашаться.

Охрану госпиталя усилили. У ворот теперь стояли двое мрачных заамурцев с винтовками, еще один ходил вдоль забора со стороны путей. Больным строгость нравилась: по бараку уже гулял слух, что в Харбине ловят важного шпиона, и каждый второй знал подробности, одна веселее другой.

После обеда (его мне не приносили, ел в столовой чистого отделения с молчащим от непонимания, что у меня спросить Левицким), ко мне пришел один из подчиненных Ракитина (они покидать территорию больницы тоже не спешили).

— Вадим Александрович, вас просят к раненому китайцу.

К китайцу. Я молча удивился. Вообще-то он японец. Но если надо, то хоть марсианин. Утром Сазонов велел молчать, а в обед раненый и вовсе стал китайцем. Ну, пусть. Ракитину виднее. Думаю, это его рук дело. Только со мной почему не называть вещи своими именами? Или, если что-то определено, то оно для всех?

— Иду.

У окна в коридоре ждал Ракитин. Выглядел он немногим лучше меня: та же ночь без сна, хотя у него она прошла не за операционным столом.

— Он захотел с вами говорить, — сказал Ракитин. — Сам попросил. По-русски. Хорошо говорит, мерзавец.

— О чем?

— Не сказал. На наши вопросы не отвечает. Молчит. Не грубит, не отворачивается — просто молчит, и все. — Ракитин потер переносицу. — Ладно, подождем, торопиться нам некуда… Вру, есть куда. Но жестко разговаривать с ним в таком состоянии опасно. Еще умрет ненароком. Крики, угрозы и прочее из этой оперы для него пустой звук. Он знал, на что шел, и знал, что может случиться. Так что пусть слегка придет в себя. Кто он такой, мы пока не знаем. Идите, послушайте, что он вам скажет. Только сами лишнего не говорите. И поосторожнее, а схватит ланцет и пырнет. Может, фанатик какой, а от них можно ожидать чего угодно.

— Я с ним на лечебные темы.

— Вот и отлично. Но в идеале вывести его на откровенность. Нам обязательно надо знать, кто его прислал.

Я вошел. Часовой у двери изнутри сидел на табурете и при моем появлении встал. Японец лежал на койке, правая рука в лонгетах лежала на подушке, как ей и полагалось. Лицо за сутки отошло от серости, но было еще бледное, с запавшими щеками. Он повернул голову и смотрел, как я подхожу.

— Доктор.

— Слушаю.

— Спасибо за руку.

Он выговорил это медленно, с акцентом, отделяя слова, но правильно. И замолчал.

Я подождал. Он молчал.

— Не за что. Как к вам обращаться? — спросил я.

Молчание. Он смотрел на меня спокойно, без вызова, и молчал. Спрашивать дальше не имело смысла.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда дайте руку.

Я осматривал ее не торопясь. Пальцы теплые, ногтевые ложа розовые, окраска после нажатия возвращается быстро. Пульс на локтевой стороне запястья бился внятно, лучше вчерашнего. Отек держался, но за края лонгет не лез — повязка не врезалась, витки лежали как положено. Через окно над раной я приподнял марлю: отделяемое сукровичное, скудное, запаха нет. Для первых суток после такой раны — грех жаловаться.

— Пальцами пошевелите.

Он пошевелил. Все пять, вчерашнего лучше.

— Больно?

— Больно, — согласился он таким тоном, каким сообщают о погоде.

— Будет больно еще долго. Это правильная боль, она от заживления. Неправильная — это когда пальцы холодеют и синеют. Почувствуете такое — зовите сразу, в любой час.

Он кивнул. И все время, пока я работал, он смотрел. Не на рану — на меня. На руки, на лицо, снова на руки. Так присматриваются. Что он высматривал и зачем, я не знал, но взгляд этот я чувствовал кожей, как сквозняк.

Я наложил марлю на место, поправил повязку и встал.

— Заживет — расскажете, кто вы?

Он посмотрел мне в глаза и снова не ответил. Ну и ладно, не больно-то хотелось. Я вышел.

Ракитин ждал в коридоре.

— Ну?

— Поблагодарил за руку. Больше ничего. На вопрос, как к нему обращаться, молчит.

— Ради спасибо просил врача позвать… — Ракитин покачал головой.

А потом добавил.

— Вадим Александрович. Я думал всю ночь и скажу прямо. Скорее всего, вам придется заканчивать здесь дела и уезжать.

Я молчал. Он продолжал, глядя в окно, во двор, где санитары тащили какие-то мешки.

— Вопрос отъезда мы решим, не ваша забота. Но здесь для вас стало слишком опасно. В ближайшие дни, думаю, ничего не случится: после провала они на какое-то время залягут на дно. Но это будет недолго. А потом они снова захотят вас убить, и подготовятся лучше. Охрану мы дадим. Но вы человек взрослый и понимаете: если к покушению подойти с умом, охрана не спасает. А они подойдут именно так. Японцы — люди очень неглупые, я в этом за войну убедился достаточно.

— Понимаю.

— Поэтому заканчивайте дела. И лучше побыстрее. — Он помолчал. — И вот еще что. Квартиру вам надо срочно сменить. Адрес они