Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Нет.

Он поднял бровь.

— Квартиру менять нельзя. Я там выращиваю лекарство. В соседней квартире, через стену. Оборудование, банки, человек при них. Перенести это на новое место очень сложно и рискованно.

Ракитин посмотрел на меня долгим взглядом. Про банки он наверняка знал — его ведомство платило за мою первую квартиру, и вряд ли от него укрылось, чем я занят во второй. Спорить он не стал. Пожал плечами:

— Ну, как знаете. Тогда хотя бы порядок: из дома затемно не выходить, окна плотно занавешены, макушка над шторами не торчит. Дверь незнакомым не открывать.

Сазонова я встретил во дворе, у конторы. Он курил и хмуро смотрел по сторонам.

— Вадим Александрович. Два слова.

Мы отошли к стене, подальше.

— Я не знаю, в чем причина того, что случилось этой ночью, — сказал он. — И знать не хочу, у меня своих забот довольно. Но я не первый год живу и понимаю, чем такие истории кончаются. Вы уедете. Так?

— Похоже на то, Глеб Ермолаевич.

— Жаль. — Он затянулся, выпустил дым. — Скажу без реверансов, вы наладили работу в самом гиблом отделении госпиталя. Некоторые ваши методы необычны, но работают. И вот вы уезжаете, а я думаю, что мне делать.

— Гольдин знает отделение лучше всех.

— Гольдину я его и передам, больше некому. — Сазонов бросил окурок в снег и растер сапогом. — Только боюсь, не потянет он. Врач он неплохой, голова на месте, руки растут откуда следует. Но ему двадцать лет, а там двести коек и персонал, который слушается либо опыта, либо характера. У него пока нет ни того, ни другого в нужном размере. Буду просить прислать кого-нибудь постарше. Хотя вы сами знаете, как опытные рвутся в гнойный барак: очередь стоит, отталкивают друг друга. — Он усмехнулся. — Значит, либо пришлют такого, от которого избавляются, либо придется назначать принудительно. И то и другое радости не вызывает.

Возразить было нечего.

— У меня есть немного времени, я попробую натаскать Гольдина. Что смогу, то объясню.

— Натаскайте, — сказал Сазонов. — Больше все равно ничего не сделаешь.

Он кивнул и пошел в контору, сутулый, напряженный, и по спине было видно, что к тысяче его забот прибавилась еще одна.

К вечеру слух о моем отъезде уже гулял по отделению. Как он просочился, спрашивать бессмысленно: в госпитале новости распространяются быстрее тифа, и карантин на них не действует. Врачи не спрашивали ничего. Гольдин смотрел на меня весь день так, будто хотел поговорить и не решался, Снегирев с Мухиным шептались и замолкали при моем приближении. Сестры знали, разумеется, раньше всех.

Спросил только больной. Ефрейтор с двадцать девятой койки, у которого мы третью неделю лечили флегмону голени, и дело наконец пошло на поправку. Я менял ему повязку, когда он, глядя в потолок, произнес:

— Дозвольте спросить, ваше благородие. Люди говорят, вы уезжаете. Бросаете нас, выходит?

Люди говорят. Хорошо хоть газета не напечатала.

— Пока я здесь, — сказал я. — Как видишь, стою над тобой и бинтую.

— А потом?

— Потом — как начальство решит. Нога твоя от этого хуже заживать не станет. Ей все равно, какая фамилия у врача.

Он не поверил. Не все равно ноге, получается. Но кивнул и замолчал, а я закончил повязку и пошел дальше. А что я мог ему ответить? Я сделал здесь все, что мог, и даже больше. Остальное от меня не зависело.

Под конец дня я еще раз зашел к японцу. Повязка сухая, пальцы теплые, пульс на месте. Он опять следил за каждым моим движением и опять не сказал ничего, кроме короткого «спасибо». Какого черта он молчит? Позвал, поблагодарил, и все. Хотя чему я удивляюсь. Если он кадровый, из разведки, такие и впрямь скорее язык себе откусят, чем заговорят. У них все серьезно. Ну пусть молчит, это забота Ракитина. Его работа — разговорить, моя — чтобы рука жила. Каждому свое.

Домой меня повезли в возке. Кузов почти кареты, только без колес, поставленный на широкие полозья. Темное дерево, тяжелые дверцы, внутри тканевая обивка. Извозчик снаружи, на облучке, замотанный в тулуп до самых глаз. Окошки маленькие, со шторками, но смысл их непонятен: на морозе стекла заросли льдом в палец толщиной, и разглядеть снаружи, кто едет, было невозможно. Удобная повозка для человека, в которого могут выстрелить.

Со мной сел один из людей Ракитина. Он устроился напротив, спиной к движению, и держал руку в кармане шинели. Всю дорогу молчал и смотрел в ледяное окошко, за которым не было видно ничего, кроме желтых пятен фонарей.

У ворот дома он вышел первым, огляделся и лишь потом кивнул мне. Во дворе, у поленницы, топтался еще один агент. Он проводил меня глазами до лестницы, и по тому, как он переминался и прятал лицо в воротник, было ясно, что стоит он тут давно и до костей промерз. Хорошо, подумал я, поднимаясь. Охрана, возок, заамурцы у ворот. Только вечно это продолжаться не может. И главное — никаких гарантий вся эта стража не дает. Ракитин сказал это честно.

…Я зашел к Семену. Тепло облепило лицо, и меня повело в сон. Я потряс головой и не дал ему возможности задавать вопросы. Дома со вчерашнего вечера я еще не был.

— Послушай меня. Вчера вечером в меня стреляли. Наверное, слышал, но не подумал, что это касается меня. Стрелка я ранил, он в госпитале, под стражей. Кто его послал, неизвестно, но люди это серьезные, и на одном разе они не остановятся.

Семен выслушал, не перебивая. Лицо его не поменялось.

— Поэтому так, — продолжал я. — Здесь становится опасно. Не только для меня — для всех, кто рядом. Если хочешь уйти, уходи. Расчет получишь, претензий никаких, рекомендацию дам.

— Никак нет, — сказал Семен.

— Подумай. Я не шучу.

— И я не шучу, Вадим Александрович. Бегать от опасности не в моих привычках. Я под обстрелом раненых таскал, а тут что — один стрелок на всю Пристань? Только вот чего. Револьвер бы мне. А то топор против нагана — оружие так себе.

Я посмотрел на него. Хорошо, что никуда не собирается. Надо будет его с Гольдиным познакомить, я-то, в отличии от него, тут не остаюсь. Мда. Но пока говорить ему ничего не хочу.

— Решу с оружием. Либо куплю, либо отдам тебе свой смит-вессон — у меня револьверов, как выяснилось, больше, чем рук. С бумагой, чтобы за ношение тебя первый же полицейский не арестовал. Спрошу, как такие бумаги делаются.

— Вот это дело, —