Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— А теперь показывай, что у нас. По времени уже пора.

И я оказался прав. Плесень дошла. По поверхности бульона в банках лежал сплошной слой, толстый, складчатый, сизо-зеленый, с белой каймой по краю. Ни черноты, ни розовых пятен, ни слизи — чужого не наросло нигде. Под этим слоем бульон стоял прозрачный, чуть желтоватый, и это было именно то, что требовалось. Семен выдержал температуру, как надо. Тетрадь его лежала тут же, исписанная столбиками цифр.

— Готово? — негромко спросил он, будто плесень могла услышать и из вредности испортиться.

— Похоже на то. Сейчас проверим, что у нас получилось.

Пока я мыл руки и раскладывал на чистой доске марлю, воронку и посуду, голова сама собой вернулась к дневному разговору. Все это достанется Гольдину, если он согласится… Должен согласиться. Надо будет показать, как готовить, как проверять, как отличать хорошее от плохого. Он поймет, голова у него светлая. Вопрос в другом: дадут ли ему этим заниматься. Лекарство непонятное, страшноватое, в фармакопее не значится, а проверяющих чиновников в военном ведомстве больше, чем… чем чиновников в гражданской медицине, а оно и тем имя — легион. Мне они пока не мешали только потому, что я ничего чересчур непонятного не делал. Но пенициллин — это уже другая песня. Эх, съедят скорее всего чиновники господина Гольдина. Борьба с ними потруднее любой операции.

Ладно. Об этом завтра. Сегодня — мазь.

Я начал сцеживать. Плесень поддевал по краю прокаленным шпателем, приподнимал целиком, как блин, и бульон сливал через воронку, выстланную марлей в шесть слоев. Фильтрат шел медленно, каплями, чистый и золотистый. Пахло от него плесенью и мясным отваром, запах для аптеки странный, но мне он нравился больше любых духов. С трех банок набралось почти два стакана.

Дальше — ступка. Ланолин я отвесил на глаз, растер его в фарфоровой ступке и начал вводить фильтрат: по ложке, растирая каждую порцию до того, как она вся уйдет в основу. Ланолин пил воду охотно, масса светлела и становилась похожей на густую сметану. Когда фильтрат кончился, я добавил вазелина для мягкости и растирал еще четверть часа, пока пестик не начал ходить совсем без усилия. Вышла полная банка мази — желтоватой, гладкой, на вид ничем не отличающейся от обычной аптечной.

Но сколько в ней действующего вещества и есть ли оно там вообще, я наверняка знать не мог. Проверить нечем: ни лаборатории, ни микроскопа, ни времени. Визуально все похоже на то, что нужно, да и культура уже проверенная. Но между «похоже» и «работает» нередко лежит огромное расстояние. Проверять надо на живой ране. И не на человеке.

— Семен. — Я достал рубль и положил на стол. — Задача. Срочная. Нужна собака. Раненая, с гнойной раной, чем запущеннее, тем лучше. Больная, ничья, такая, которую все равно добьют или сдохнет сама. Купи, выменяй, как хочешь. Только не калечь здоровую.

— Обижаете. — Семен взял рубль. — У обозных таких собак полно, их там не считают. К ночи найду.

— Живую привези. Дохлая мне без надобности.

Он оделся и ушел, а я спустился во двор, к лавке. Ковалев как раз запирал ставни, гремя болтами.

— Прохор Данилович. Дело на два слова.

Он повернулся, вытер руки о фартук — жест у него был один на все случаи жизни.

— В сарае у вас место есть, я знаю. Мне нужен угол. Поживет собака, которую я буду лечить. Недели две, может, три. Конуру и загородку поставим свои, кормить будем сами, грязи не разведем.

Ковалев подумал недолго.

— Собака шумная будет?

— Больная. Ей не до шума.

— Два рубля в месяц. Вперед.

Я отдал деньги. Он спрятал и добавил:

— Только чтоб порядок был.

— Будет.

— Тогда пусть живет.

Семен вернулся быстрее, чем я ждал. Не прошло и двух часов, как во двор въехали сани, и он сгрузил с них мешок, который шевелился и слабо скулил. В сарае, при фонаре, мы его развязали.

Пес был плох. Крупная дворняга, белая с черным, кожа да кости, и на спине, ближе к левой лопатке, рана, от которой шел тяжелый дух еще через мешковину. Кто-то рубанул его — топором или лопатой, теперь не разберешь, — дней пять назад, не меньше. Рана расползлась с ладонь, края вывернулись и омертвели, в глубине стоял гной, шерсть вокруг слиплась в бурый колтун. Пес не пытался ни рычать, ни кусаться. Он лежал на боку, дышал часто и смотрел на фонарь мутным глазом. Такие уже не сопротивляются.

— Обозные сказали, третий день не жрет, — доложил Семен. — Хотели пристрелить, да патрона жалко. За полтину отдали, еще и мешок в придачу.

— Полтину сэкономил, значит. Держи его. Голову и передние лапы.

Оперировать пришлось тут же, в сарае, на столе из двух ящиков, застеленных мешковиной. Мороз работе не мешал, скорее помогал: руки стынут, зато гной не воняет так, как в тепле. Хлороформа я потратил самую малость: плеснул на тряпку, подержал у песьей морды, и пес обмяк. Дальше быстро, пока не проснулся и пока пальцы слушаются.

Шерсть вокруг раны я выстриг ножницами, кожу протер спиртом. Омертвевшие края иссек до живого — пес под хлороформом дернулся, но Семен держал крепко. Гнойный карман вскрыл книзу, чтобы был отток, промыл теплой соленой водой из бутыли, которую Семен грел за пазухой. Дно раны после чистки выглядело сносно: живая ткань, кровит, значит, кормится. Обычным порядком дальше полагалась бы влажная повязка и перевязки два раза в день. Но мы здесь не для обычного порядка.

Мазь я заложил в рану щедро, на марле, слоем в палец. Сверху повязку, и повязку эту я примотал так, чтобы пес ее не содрал: широкими ходами вокруг груди, с перекрестом через лопатку. Потом ветеринарный воротник. Пес уже начал просыпаться, заскулил, дернул задней лапой.

— Все, все, — сказал я ему. — Самое страшное для тебя позади. Теперь ты у нас казенный больной, на довольствии.

Вольер мы с Семеном сколотили из штабеля ящиков за полчаса: три стороны ящиками, четвертая — щит из досок, оставшихся от полок. Внутрь — охапка сена, поверх сена рогожа, и из ящика с выломанной стенкой вышла конура, куда пес заполз сам, едва мы его опустили. Дворняга, к морозу привычная, в сене с рогожей не замерзнет, а сарай хоть и холодный, но без ветра. Семен принес плошку с мясом и воду. Есть пес не стал, но воду полакал, и это уже было кое-что.

Я присел у загородки. Пес смотрел на меня из конуры, и в глазах его не было