Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

Теперь ждать. Если через три дня рана начнет чиститься, а пес — есть, значит, в банке у меня лекарство. Если нет — значит, мазь моя стоит не дороже той бурой дряни, которой мажут раны местные знахари, и все надо начинать сначала.

Мы заперли сарай, и я поднялся к себе. Уже наступила ночь. Высплюсь когда-нибудь или нет, подумал я, ложась на кровать, но потом опять пришел самый главный вопрос — кто подослал ко мне этого японца с револьвером и что будет дальше, и оторвал у сна еще полчаса или больше.

* * *

Глава 3

Утром я проспал. Не то чтобы сильно, но на осмотр пса времени уже не оставалось: либо он, либо служба. Лучше я сбегаю к нему попозже, вырвусь с работы. Я умылся, проглотил вчерашний хлеб с холодным чаем и спустился во двор, где меня уже ждал возок с ледяными окошками. Ничего, сказал я себе. Псу от моего взгляда ни лучше, ни хуже не станет, а мазь под повязкой работает без надзора. Если работает вообще.

В госпитале я первым делом дал одному из санитаров рубль и велел сходить на Пристань за чаем. Посидим всем отделением, когда будет минута. Надо налаживать общение людей друг с другом. Чтоб легче было без меня.

— Только не бери первый попавшийся. Спроси у китайцев хорошего, какой они сами пьют, а не какой продают нам. И к чаю чего-нибудь. Пирожков, что ли. Они тут тоже вкусные.

Санитар ушел, а я занялся обходом. Он выдался относительно спокойный. За ночь никто не умер, газовых подозрений не прибавилось, ефрейтор с двадцать девятой койки шел на поправку и уже не спрашивал, бросаю я его или нет (он, получается, бросал нашу больницу). К десяти санитар вернулся с бумажным свертком и торжественно, как трофей, выложил его на стол в ординаторской.

Чай оказался стоящий. Крупный лист, скрученный в темные жгутики, и запах от него шел копченый, сладкий, и еще какой-то одновременно. Санитар божился, что китаец-лавочник отсыпал из собственной жестянки, оглядываясь, чтоб его никто не увидел (наверное, выдавал страшную чайную тайну), и долго объяснял на пальцах, сколько держать и какой водой заливать. Пирожки были тоже очень хорошие, еще теплые, с мясом.

Я позвал всех, кто был свободен. Пришли Гольдин, Мухин со Снегиревым, Савельев, Дарья Семеновна. Самовар закипел, как обычно, стаканов хватило, и на четверть часа гнойное отделение притворилось тихим приличным местом, где люди пьют чай и разговаривают.

Чай разлили. Мухин отхлебнул первым и поднял брови.

— Это что же за сорт такой?

— Не знаю, — пожал плечами я. — Китайцы в чае знают толк, а я знаю, что они здесь не врут. На этом мои познания кончаются.

— Дымом отдает, — сказал Снегирев, принюхиваясь к стакану. — Но приятно. Будто у костра сидишь.

— Вот и сиди, — сказал Мухин. — Когда еще у костра посидишь при такой службе.

Савельев пил молча, степенно, держа стакан всей ладонью. Дарья Семеновна взяла пирожок, разломила, посмотрела внутрь — привычка у нее что ли такая, все проверять — и осталась довольна.

Разговор шел ни о чем: про кухню, про погоду и прочее. О моем отъезде не говорил никто, но это молчание было заметнее любых разговоров. Гольдин сидел напротив, мешал ложечкой чай, хотя сахара туда не клал, и смотрел то на меня, то в стакан. Все он понимал лучше других. И я понимал, что надо бы с ним поговорить по-человечески, объяснить, что и как. Пора уже. Чего тянуть.

— А я вот что скажу, Вадим Александрович, — произнесла Дарья Семеновна, отставив стакан. — Вас судьба ведет.

Она сказала это совершенно обычным голосом. Мухин фыркнул.

— Это как — ведет? — спросил я. — Как бычка на веревочке?

— Нет. — Она даже не улыбнулась. — Бычка тянут, куда ему не надо. А вас ведет, куда надо. Меня бабка научила такое видеть. Она у нас в деревне это умела: на кого глянет, сразу говорит — этого крутить будет, а этот по своей дороге идет.

— И я, стало быть, по своей?

— По своей. Вы человек сильный, могли бы и поперек судьбы пойти. А не идете. И правильно делаете. Судьба, она ведь может вывести туда, куда сам хочешь прийти. Только мешать ей не надо.

Стало тихо. Снегирев смотрел на Дарью Семеновну поверх очков. Савельев кивал, ему такие разговоры были явно не в диковинку.

— Хорошо, если так, — сказал я и развел руками. — Пусть выводит. Но пока, скажу вам честно, с судьбой у меня выходит не дружба, а сплошная борьба. И счет пока ничейный.

— Это вам так кажется, — сказала Дарья Семеновна и взяла второй пирожок.

Спорить с ней было бесполезно, да и незачем. Чай допили, стаканы поставили, и все разошлись по своим делам. Чаепитие закончилось, началось гнойное отделение.

К японцу (который теперь китаец) я зашел ближе к полудню. Часовой у двери встал, я кивнул ему и подошел к койке.

Рука вела себя образцово. Пальцы теплые, ногтевые ложа розовые, пульс на локтевой стороне запястья бился увереннее вчерашнего. Отек пошел на убыль: повязка, вчера сидевшая впритык, сегодня чуть ослабла. Через окно в лонгетах я приподнял марлю. Отделяемое скудное, сукровичное, без запаха. Края раны лежали спокойно, без багровой каймы. Для вторых суток после того, что случилось — лучше не бывает.

— Пальцами, — лаконично сказал я.

Он понял и пошевелил всеми пятью. Уже не едва-едва, а внятно, и большой палец согнулся почти до ладони.

— Болит?

— Меньше, — сказал он.

Я наложил марлю на место и начал бинтовать. Он следил за моими руками, как и вчера, и молчал. А потом, когда я уже закреплял конец бинта, спросил:

— Почему вы спасли руку?

— Потому что ее можно было спасти.

— Я стрелял в вас. Я хотел вас убить. — Он выговаривал слова медленно и тщательно. — А вы всю ночь спасали мою руку. Почему?

— Это долг врача. Помогать всем, кто нуждается в помощи. Независимо от того, кто они и что сделали.

Он помолчал, глядя в потолок.

— Это глупо, — сказал он наконец. — Наивно. Мир жесток и слабости не прощает.

— Возможно. — Я пожал плечами. — Вам угодно так считать — считайте. Я останусь при своем мнении, а рука ваша при вас. Каждый в выигрыше.

Он повернул голову и посмотрел на меня долгим взглядом. Что-то