Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— И оно… действует?

— Проверяю. Раньше действовало, но оно, повторяю, не карболка, а гораздо более тонкий и хрупкий механизм. Первые результаты обнадеживают, но именно первые, и я вам их пока не покажу. А говорю вот к чему. Выращивать его и применять я собираюсь научить вас. Как готовить, как отличать годное от негодного, как хранить, куда класть и куда не класть. Наука нехитрая, но аккуратности требует аптечной… даже более того. В аптеке обычно все проще. Голова у вас на месте, руки тоже. Справитесь.

Он молчал. Он все понял, конечно. Почему учить собираюсь именно его, и что стоит за этим «научить». Раз передаю — значит, сам рядом не останусь.

— Спасибо, Вадим Александрович, — сказал он наконец. — Я готов. Когда начнем?

— Скоро. Как только буду уверен, что учу вас делу, а не пустой трате бульона.

— Бульона⁈ — он вытаращил глаза.

— Узнаете, — сказал я. — Все узнаете. Идите работать.

Сазонов пришел ко мне в отделение под вечер. Пришел сам, а не прислал кого-то.

— Вадим Александрович. Телеграмма с линии. Идет санитарный поезд из-под Мукдена. Большой, вагонов сорок, и набит, судя по всему, до отказа. Там сейчас такое, что… — Он махнул рукой, не договорив. — Просят выслать на вокзал людей, сколько можем. Врачей, фельдшеров, санитаров с носилками. Я назначаю от чистой хирургии Левицкого, от вашего отделения — вас. Гольдин останется здесь.

— Когда поезд?

— К девяти обещают, но это как бог даст. Сбор во дворе через час. И вот что. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Сортировку на перроне поручаю вам. Вы это хорошо умеете делать.

Он ушел, а я подумал про Ракитина и его правило «за территорию не выходить, ездить только с его человеком». Правила правилами, а телеграмма телеграммой. Сорок вагонов раненых — это не тот случай, когда врач сидит за забором и бережет свою драгоценную шкуру. Да и стрелять в толпе на вокзале, среди сотен людей, солдат и полиции, — затея для самоубийцы. Так я себе сказал, махнул рукой на предосторожности и пошел собираться. Но Ракитину я, конечно, все передам, он должен знать, куда я отправился.

Ехали на госпитальных санях, целым обозом. Впереди врачи и фельдшера, за ними санитары с носилками и брезентом, следом пустые подводы под раненых. Со мной сели Левицкий и Савельев с перевязочными сумками. Мороз к ночи опять взялся всерьез, полозья визжали, над лошадьми стоял пар.

— Люблю нашу службу, — сказал Левицкий, поднимая воротник. — Днем оперируешь, ночью разгружаешь. Для полного комплекта не хватает только самому лечь на носилки.

— Не каркайте, Константин Сергеевич.

— И не думаю. Я констатирую.

Вокзал встретил нас светом и гвалтом. Он в Харбине и в мирный день похож на муравейник, а в такую ночь превращался в муравейник разворошенный. На площади перед зданием сгрудились десятки подвод и саней, извозчики ругались за место, конные городовые теснили любопытных. На перроне уже разворачивалась эвакуационная комиссия: офицеры со списками, фельдшера, сестры милосердия с жестяными баками горячего чая и бульона, и всюду, куда ни глянь, китайские кули с носилками — сотни две, не меньше, синие куртки, пар от дыхания, гомон. Под фонарями на перроне ждали ряды пустых носилок, а сами фонари горели через один.

Сортировочный барак у перрона протопили, там поставили столы, разложили перевязочный материал, жгуты, шины. Я расставил людей: Левицкий со своими — в бараке, на срочные вмешательства, Савельев с двумя фельдшерами — на перроне при мне, санитары — цепочкой от вагонов к бараку и подводам.

— Первыми пойдут тяжелые, — сказал я фельдшерам. — Смотрим три вещи: дыхание, кровь, жгуты. У кого жгут — время наложения, если оно вообще известно. Поезд шел с фронта не один день. На такой дороге, по тряске, случается всякое. Будут вторичные кровотечения, помяните мое слово. Увидели свежую кровь на повязке — ко мне, немедленно, не дожидаясь очереди.

Поезд подошел в десятом часу. Сначала из темноты выплыл паровоз, потом свет фонарей выхватил вагоны — теплушки, одну за другой, без конца, с намалеванными на бортах красными крестами. Состав тормозил долго, окутываясь паром, со скрипом и лязгом, устало и нехотя.

Двери теплушек поехали в стороны, и началось.

Я работал, как и надо в таких случаях: голова холодная, руки быстрые, все лишнее отбросить. Носилки шли потоком, и на каждые у меня было по полминуты, не больше. Лицо, дыхание, повязка, жгут. Этого в барак, на стол. Этого на подводы, в госпиталь, потерпит. Этого накрыть и в сторону — опоздали, еще в дороге опоздали. Кули оказались понятливые: раз показал, куда какие носилки, дальше сами. Ходячих выводили отдельно, и они брели вдоль состава вереницей — в шинелях внакидку, с подвязанными руками, обмотанные бинтами. Сестры поили их чаем и бульоном, и над кружками стоял пар. Кто-то из ходячих, получив кружку, кланялся сестре в пояс, как в церкви.

Вторичное кровотечение нашлось, и не одно. Первым принесли солдата с раздробленным бедром. Повязка набухла свежим, красным, и капало сквозь брезент носилок. Я перетянул жгутом прямо под фонарем, на весу, написал на бирке время и отправил в барак, к Левицкому, там перевяжут как следует. Вторым был казак с плечом, у этого кровило слабее, обошлось давящей повязкой. Третий… третьего я записывать не стал. У третьего кровь кончилась уже давно.

Попался и жгут, который стоял на руке неизвестно сколько. Бирки нет, солдат в полубреду, ничего не помнит, рука ниже жгута ледяная и цвета оконной замазки. Сопровождавший санитар божился, что накладывали «недавно», но санитарской памяти в таких делах веры нет никакой. Я послал носилки к Левицкому первыми, без всякой очереди: если руку еще можно вернуть, решать надо на столе и сейчас, а если нельзя — тем более на столе и тем более сейчас.

В приоткрытую дверь барака при каждой ходке было видно одно и то же: свет ламп, пар, спины над столами. Левицкий работал без разгибу, и оттуда санитар уже неоднократно выносил накрытый таз, о содержимом которого спрашивать не хотелось и не требовалось.

Так все и шло, вагон за вагоном. Я потерял счет и носилкам, и времени, мороз перестал чувствоваться, остался только свет фонарей, пар, лица, и мои полминуты на каждого человека.

А потом от головы состава, от служебного вагона, где ехал персонал, санитары понесли еще одни носилки. Не в общем потоке, а отдельно,