Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

Шприц прокипячен, игла тоже. Я набрал раствор, выпустил воздух и ввел его глубоко в мышцу бедра. Растер место укола. Все.

Дальше оставалось ждать.

Первые четверть часа не происходило ничего. Сестра считала пульс, я сидел рядом и слушал дыхание. А потом Анну начало трясти.

Озноб пошел с плеч, крупной дрожью, и за минуту охватил ее всю. Зубы застучали, койка мелко ходила под ней, и со стороны это было похоже на судороги — так похоже, что сестра отшатнулась и перекрестилась. Я взял запястье. Пульс летел: сто пятьдесят, сто пятьдесят пять, к ста шестидесяти, и наполнение падало на глазах, нитка истончалась под пальцами. Дыхание сорвалось в частое, мелкое. Лицо побелело до синевы губ. Жар полез еще выше.

Я ее убил.

Мысль пришла неожиданно спокойно. Сделал все, что мог, и вот результат: ее колотит, пульс уходит. Скорее всего, это грязь в моем растворе. Может, заражение выбрало именно этот час для последнего приступа, но скорее всего нет.

— Что с ней? — Левицкий стоял в дверях.

— Я сделал укол.

— Чем помочь? — спросил он.

Помочь было нечем. Никакого противоядия. Разве что раствор в вену, грелки, следить за дыханием и считать пульс. Сестра меняла грелки. Левицкий считал дыхание по своим часам, я не выпускал запястья. Говорить было не о чем. Час этот был самым длинным в моей жизни.

Озноб стих не сразу. Сначала дрожь стала реже, потом мельче, потом свелась к отдельным волнам, пробегавшим по телу. Пульс с той страшной черты пополз назад. Сто пятьдесят, сто сорок пять. К концу часа — сто тридцать восемь, и наполнение вернулось к прежнему, то есть к плохому, но привычно плохому. Дыхание вернулось к тридцати. Она не пришла в себя, но и не умерла.

Левицкий выдохнул.

Я не стал говорить ему того, что через несколько часов укол придется повторить.

Одного укола мало. Вещество не держится в теле долго, его надо вводить снова и снова, пока перелом не станет явным.

Гольдин тем временем, как я учил, сделал вторую порцию. Технология та же, и надеяться, что вторая партия выйдет чище первой, оснований не было никаких. Я и не надеялся.

Когда в окне дежурки посерело, я сказал Левицкому:

— Сейчас будет второй укол.

— После того, что было?

— Да. Иначе все зря. Но вводить буду иначе, не все разом. Треть — и ждать. Еще треть — и ждать. По ее ответу.

Вторую дозу она перенесла не в пример легче. После первой трети я просидел над ней двадцать минут с часами в руке — ничего, ни дрожи, ни скачка. После второй по телу прошел озноб, короткий, минут на десять, пульс подскочил до ста сорока пяти и вернулся на место. Третью треть я ввел еще через полчаса, и она не дала вообще ничего. Что это означало, я не знал. Первая партия была грязнее? Дробное введение спасло? Тело притерпелось? Или тогда, ночью, просто совпал приступ самой болезни? Любой из ответов годился, и ни один нельзя было проверить.

Санитар с санями еще затемно ушел к Семену с запиской и вернулся с новым ящиком — банки, переложенные тканью, холодные, как надо. Гольдин кипятил посуду и цедил через свечу уже без моих подсказок, только сверялся с записями. Маленький конвейер заработал: дом варит и растит, сани возят, больница очищает и колет. Сколько он протянет и хватит ли этого, я старался не загадывать.

Гольдин принес очередную склянку в восьмом часу. Поставил на стол, доложил, сколько ушло сырья и сколько вышло, и по его красным глазам было видно, что спать он этой ночью не собирался и завтра не собирается тоже.

— Идите поешьте, Яков Наумович.

— А вы, Вадим Александрович?

— Я пока не хочу.

Он ушел, а я сидел возле Анны и подводил итог ночи.

Пульс сто двадцать два. Не шестьдесят, но и не сто сорок. Наполнение лучше. Стопы и кисти потеплели. Дыхание двадцать четыре, глубже прежнего. Термометр показывал тридцать девять и две — высоко, но все же не сорок. Я размотал повязку — при перевязке под утро я заложил в рану мазь, и марля отошла легко, не присохнув. Рана выглядела так, как положено выглядеть свежевскрытой флегмоне, то есть плохо, но красные полосы к локтю не продвинулись ни на палец, отек предплечья стал мягче, и отделяемое на марле было жиже и светлее вчерашнего. Когда я прижал край раны, Анна сморщилась и потянула руку прочь — внятно, сердито, куда уверенней, чем ночью.

— Анна, — позвал я.

Ничего. Ни дрогнувших век, ни попытки открыть глаза. Голова ее лежала так же запрокинуто, и сознание было все так же далеко — зараза успела отравить мозг, и быстро он не отойдет.

И все-таки хуже не стало.

— Ну что? — спросил от дверей Левицкий. Он тоже так и не уходил спать.

— Есть шансы, — сказал я. — Вот и все.

Он кивнул и ушел. А я остался сидеть. Сил вставать не было, да и смотреть на нее спящую никто мне запретить не мог. Каштановые волосы слиплись от пота и разметались по подушке. Лицо похудело, скулы торчат. Сестра милосердия Батурина. Вот это да.

В дежурку заглянул фельдшер, потирая глаза после бессонной смены.

— Вадим Александрович, простите. Я сегодня при вашем японце состою… — Он замялся. — Он вас зовет. Настойчиво. Говорит, должен сказать вам что-то очень важное. Именно вам и никому больше.

Очень важное. Все у всех очень важное. Я посмотрел на Анну. Не до тебя, господин наемный убийца, мне сегодня, любезный, точно не до тебя.

Но все-таки поднялся и пошел.

* * *

Историческая справка

Проблема токсичности и очистки пенициллиновой жидкости являлась главным препятствием на пути к клиническому применению первых антибиотиков. После открытия пенициллина Александром Флемингом в 1928 году потребовалось более десяти лет работы других исследователей, чтобы выделить препарат в форме, пригодной для инъекций. На ранних этапах «сырой» пенициллин представлял собой культуральную среду («бульон»), который из-за высокой токсичности примесей применялся исключительно наружно.

1. Состав неочищенной культуральной среды и пути введения

В жидкости, на которой произрастала колония плесневых грибов (Penicillium), помимо молекул антибиотика, содержался сложный биологический комплекс:

Мертвые клетки грибка и фрагменты мицелия.

Споры.

Чужеродные белки (продукты жизнедеятельности плесени).

Пирогены (токсины, образующиеся при распаде микроорганизмов).

Наружное применение (аппликации, мази)

Кожа, мышечная фасция и грануляционная