Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

с ложью; кто видел, чтобы истина потерпела поражение в свободном и открытом поединке?» Но на этом он не остановился и предположил, что практически все виды знаний, а не только религиозные сочинения духовно благотворны, а потому полезно распространение даже ошибочных и безнравственных идей. Причина в том, что истина «может иметь более одного облика», а «вера и знание крепнут в упражнении… где есть стремление учиться, там неизбежно будет много споров, много переписки, много мнений: ибо мнение у достойных людей есть не что иное, как знание в процессе становления». Главное же, «познание добра настолько переплетено с познанием зла», что знакомство с дурными книгами и безнравственными мнениями становится поистине необходимым: лишь активно взаимодействуя с пороком и отвергая его, можно выковать истинную добродетель и понимание. «Свобода познавать, высказываться и спорить по велению совести» является поэтому величайшей из всех свобод.

Хотя сочетание таких идей было предельно провокационным, основные мысли Мильтона едва ли можно считать оригинальными. Изречение «нет настолько плохой книги, из которой нельзя извлечь что-то хорошее» восходит к римскому автору Плинию и является затертым гуманистическим клише. Однако в данном случае его использование служило глубоко духовному учению. Для Мильтона, как и для других пуритан, отстаивавших «свободные дебаты», лишь мнения, «допускаемые Священным Писанием», заслуживали обсуждения в «свободных и законных спорах». Их проверка требовала не столько разума, сколько божественного вдохновения. Как выразился его герой Генри Вейн, простая «земная мудрость» или «естественный разум… не скажет, какому мнению следовать» – «никаким… естественным пониманием» не постичь Божьего замысла. Вместо этого «внутренний свет должен быть нашим проводником, ведущим к постижению Писания или иных истин, которые нам надлежит знать». Такая способность дана не каждому; она определенно не имела ничего общего с правами. Следовало ждать, пока Святой Дух войдет в тебя и просветит.

РЕЛИГИОЗНАЯ И СВЕТСКАЯ РЕЧЬ

Ни один из этих вдохновляющих идеалов не пользовался влиянием за пределами радикальных протестантских и сектантских кругов. Несмотря на значительную свободу совести, царившую в Англии с 1640-х гг. до восстановления монархии и государственной церкви в 1660 г., взгляды Мильтона на свободу выражения мнений воспринимались как крайность, и нет свидетельств того, что современники уделяли им хоть малейшее внимание. Цензура оставалась общепринятой практикой, регулярно появлялись новые законы о ее ужесточении. По иронии судьбы в течение нескольких лет после публикации «Ареопагитики» сам Мильтон служил государственным цензором печатных изданий.

Ситуация начала меняться к концу XVII в. В 1685 г., после десятилетий безуспешных попыток обеспечить религиозное единообразие, восшествие на престол открытого католика Якова II, ставшего главой протестантской государственной церкви, породило беспрецедентный конституционный кризис. В борьбе за власть как новый король, так и его политические противники отчаянно стремились заручиться поддержкой влиятельного меньшинства – пресвитерианцев, конгрегационалистов и других протестантских деноминаций. После вторжения и свержения Якова его зятем, голландским протестантом Вильгельмом Оранским, в ходе так называемой Славной революции 1688 г. английский парламент неохотно узаконил определенную степень религиозного нонконформизма, чтобы укрепить поддержку нового режима инакомыслящими.

Вскоре система контроля текста перед публикацией была упразднена. Отчасти это произошло из-за растущего недовольства монополией лондонской Компании книготорговцев на печать, но в более широком смысле отражало отсутствие согласия относительно того, как контролировать публичное обсуждение религиозных доктрин в новых условиях терпимости. В 1695 г., когда встал вопрос о продлении закона о цензуре, члены парламента не смогли найти приемлемое решение и действие закона просто прекратилось. К этому моменту интеллектуальные аргументы в пользу свободы выражения религиозных идей хотя и стали более заметными, но все еще вызывали острые споры. Многие ортодоксальные христиане по-прежнему считали терпимость к неортодоксальным идеям опасной для государственной церкви. Расширение свободы печати также часто осуждалось как источник безбожия. На практике же непосредственным следствием веротерпимости стало не углубление согласия, а нарастание открытого религиозного конфликта.

Тем не менее медленно, но верно официальное признание религиозного плюрализма превращало его принципы в общепринятые установки: со временем в английском контексте они стали объяснением существующего порядка, а не радикальным вызовом ему. «Ареопагитика» Мильтона постепенно обрела статус канонического текста, после того как поздняя известность автора и его посмертная слава привели к повторному открытию и популяризации произведения несколькими религиозными и политическими вольнодумцами конца XVII в. Подобный авторитет приобрели и сочинения Джона Локка, который в 1689 г. написал то, что стало считаться одним из самых влиятельных европейских трудов в защиту свободы совести и выражения мнений. Причина заключалась не в оригинальности его утверждений, а в том, что он мастерски переформулировал для широкой аудитории основные направления протестантской аргументации, разработанные более ранними сторонниками веротерпимости.

«Письмо о веротерпимости» Локка и три последующих сочинения прежде всего подтверждали предпосылку о том, что Истина с большой буквы всегда торжествует в открытой дискуссии, тогда как цензура, напротив, способствует сохранению заблуждений: «Она не насаждается законами и не нуждается в силе, чтобы проникнуть в умы людей… если Истина не озаряет разум собственным светом, она лишь слабеет от любой заимствованной силы». В то же время, хотя Локк полагал, что существует «только одна Истина, один путь к Небесам», на его взгляд, она оставалась непознаваемой и видной только Богу. Это была одна из причин, по которой свобода вероисповедания считалась необходимой. Другая причина заключалась в том, что убеждения невозможно изменить силой, и они в любом случае безвредны – законы и государства должны касаться только внешних действий, а не мыслей. Таким образом, Локк отстаивал полную свободу «умозрительных мнений», даже «ложных и нелепых», поскольку «дело законов – заботиться не об истинности мнений, а о безопасности и защите государства». Более того, опровергая общепринятую мудрость подобно некоторым сторонникам веротерпимости XVI в., мыслитель утверждал, что «не разнообразие мнений (которого нельзя избежать), а отказ от терпимости к инакомыслящим (которую можно было бы проявить) породил все смуты и войны, случавшиеся в христианском мире из-за религии» – само многообразие мнений неизбежно, благотворно и безвредно.

Как теория, так и практика религиозной терпимости в разных европейских культурах существенно различались. В Англии и ее североамериканских колониях идеалы свободы выражения мнений с самого начала были тесно связаны со свободомыслием в религии, как и для многих французских писателей эпохи Просвещения. Но в других местах, где доминировали как протестанты, так и католики, религиозное единообразие оставалось центральным элементом национальной идентичности еще долго после 1700 г., так что свобода слова не обязательно подразумевала религиозную терпимость или проистекала из нее. Более того, даже в самых духовно свободных культурах всегда существовали два очевидных ограничения свободы религиозных высказываний.

Одним из этих ограничений был вопрос, кому дозволено высказываться. Ортодоксальная точка зрения оставалась неизменной – женщинам не место в религиозных дебатах, не говоря уже о возможности