Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

формами поведения, оставался неполным. Возможности наблюдения и принуждения у тогдашних общин и государств были не безграничными. В повседневной жизни многие громогласные, непристойные, вольнодумные, еретические и другие опасные высказывания оставались безнаказанными или незамеченными. Границы закона были довольно зыбкими и изменчивыми и нередко оспаривались. А сам закон неизбежно касался одних людей в большей мере, чем других: высказывания торговок и слуг ограничивались более явно, нежели речи аристократов. Как бы то ни было, в этом мире люди совершенно иначе воспринимали слова, поступки и свободу. Вместо того чтобы ценить свободу выражения мнений, они стремились ее ограничить.

СЛОВА КАК ОРУЖИЕ

В основе такого мировоззрения лежало древнее понимание силы слова и опасности несдержанных речей. Как гласит Ветхий Завет, «удар бича оставляет рубцы на теле, а удар языка сокрушает кости». До XVIII в.[2] считалось общепризнанным, что злословие способно причинить больший вред, чем физическое действие. По словам Роберта Бертона в «Анатомии меланхолии» (1621), «злая шутка, клевета, навет заставляют страдать больше любой утраты, опасности, телесной боли или увечья». «Насмешка нередко ранит сильнее меча», – соглашался поэт и проповедник Джон Донн.

В культурах, где личная репутация значила все, словесное и физическое насилие часто отождествлялось или рассматривалось как единое целое. Как разъяснял правовой трактат начала XVII в., помимо защиты собственности, закон преследует две цели: он защищает человека от телесных повреждений, а «его доброе имя – от позора и бесчестия». Иными словами, клевета приравнивалась к нападению. Томас Гоббс также считал, что в человеческом обществе никому не должно позволяться «выказывать ненависть или презрение к другому… ни поступком, ни словом, ни выражением лица, ни жестом». На основании этого некоторые ранние своды законов разрешали человеку убить обидчика в ответ не только на физическое нападение, но и на тяжкое оскорбление. Например, по закону средневековой Исландии, «если мужчина назовет другого женоподобным или обвинит его в содомии… [то у оскорбленного] есть право убить». В последующие века та же связь между словесной и физической агрессией просматривалась в правилах дуэли. Ритуализированный обмен устными, письменными и печатными посланиями занимал центральное место в представлениях, как наносится урон чести и как ее защищают. Столь же важным считалось положение о том, что репутация человека столь же ценна, как и его жизнь. Иными словами, признавалось тесное переплетение риторического и физического поединка.

Считалось само собой разумеющимся, что беспорядочный словесный обмен между отдельными людьми нарушает покой всего сообщества: это была не частная, а общественная проблема. Многие законы закрепляли этот принцип. Активно применявшийся английский закон 1551 г. карал за ссоры в церкви и на церковном дворе. Иски о клевете порой подавались государственными обвинителями от имени общины, а не от пострадавшей стороны. В 1650-х гг. пуританское правительство Оливера Кромвеля пошло настолько далеко, что запретило не только явные оскорбления и брань, но и «провокационные слова и жесты» – преследованию подлежало любое высказывание, вызывающее обиду. Как понятно из документов, исполнители этих законов видели прямую связь между раздорами соседей и подстрекательскими речами против самого государства. Европейские колонии за океаном устанавливали такие же правила – например, законы Пенсильвании в 1682 г. не только запрещали «такие прегрешения, как проклятия, ложь, богохульство и непристойные слова», но и предписывали, что «все злонамеренные сплетники, клеветники, хулители и распространители ложных вестей, будь они против должностных лиц или частных особ, обязаны… строго наказываться как враги мира и согласия в этой провинции», а вместе с ними и всякий, кто «станет оскорблять или высмеивать другого за его особые убеждения и обычаи в делах веры».

Принципы, лежащие в основе такого мировоззрения, подробно излагались многими известными моралистами XVI и XVII вв. Первым основополагающим фактом, на котором они делали акцент, было то, что речь представляет собой физическое действие, а из всех частей человеческого тела язык труднее всего поддается обузданию. По утверждению пуританина Эдварда Рейнера, язык «более подвержен ошибкам, промахам и прегрешениям, чем рука или любая другая часть тела» и требует постоянного надзора и сдерживания. Как и многие другие, он отмечал, что Господь создал губы и зубы как физическую преграду, «дабы удерживать язык во рту, словно в монастыре… учить его скромности, усмирять и сделать медленным». Однако «подобно дикому своенравному коню», «нечистым птицам в клетке» или «колеснице дьявола», язык часто вырывается на волю и сеет хаос.

Обуздание собственного языка представлялось трудной, пожизненной борьбой. В идеале речь всегда должна была оставаться скромной, почтительной, правдивой и скупой – умение хранить молчание считалось краеугольным камнем всех правил достойного поведения. Однако в действительности искушения со стороны дьявола и врожденная испорченность человеческой натуры приводили к тому, что языки постоянно выходили из-под контроля. В результате непристойные слова раздавались повсюду: брань, богохульство, проклятия, поношения, злословие, клевета, укоры, споры, насмешки, издевки, лесть, ложь, пустая и праздная болтовня переполняли все места.

Это была серьезная проблема, поскольку люди в те времена твердо верили, что злословие наносит реальный вред. Оно вредит не только отдельным личностям, но и отравляет все общество. Непристойные слова походили на заразу: они оскверняли и говорящего, и слушателей. Они также могли пробуждать сверхъестественные силы. Заклинания обращались к дьяволу, молитвы – к Господу, а богохульство наносило Ему оскорбление. История изобиловала рассказами о мужчинах, женщинах и детях, понесших божественную кару за «греховные языки», – они задыхались от распухшего злокозненного органа или откусывали его, а порой заболевали проказой, проваливались под землю, сгорали или становились добычей медведей.

Явный акцент на телесности объясняет, почему наказание часто обращали на порочные части тела, которые позволили злословию вырваться на свет. Так, Стаббса и его сообщников лишили рук, написавших и публиковавших нелояльные высказывания, за нежелание услышать истину отрезали уши или прибивали их к столбу, за непристойные речи «выжигали клеймо на лице, затыкали кляпом рот… прожигали язык и даже отрезали его», как предлагал английский судья в 1577 г.

В наши дни мало кто верит во врожденную порочность человеческой натуры или в возможность вызвать дьявола с помощью заклинаний. Нанесение физических увечий представляется нам жестоким и отвратительным наказанием. Однако, как и наши предки, мы признаём могущество слова. Речь – это действие, и слова неизбежно имеют последствия. Их разрушительная сила порой превосходит физическое воздействие. Каждый, кто растил подростка, пережил мучительный разрыв отношений или был жертвой нападок; известно, что слова оставляют глубокие и долго заживающие раны. Причем страдают не только отдельные люди, но и общество в целом. Все культуры прошлого и большинство современных признают: многократное повторение вредоносных слов и лжи отравляет диалог, увековечивает дискриминацию по половому и расовому признаку, разжигает религиозные преследования, сеет социальный и политический раскол и прокладывает дорогу насилию. Иными словами, современное