Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

осудили эдикты католической церкви против еретических книг и прочие попытки заставить их замолчать как стремление подавить «истину Божью», угрожавшую «явному идолопоклонству и очевидной мерзости» папистов. При этом большинство протестантских групп сами насаждали единообразие во избежание распространения заблуждений: например, в 1554 г. Жан Кальвин инициировал казнь своего соперника-реформатора Мигеля Сервета за публикацию еретических идей. Однако отчасти в ответ на подобные эпизоды некоторые реформатские мыслители начали более радикально критиковать религиозную цензуру. «Убийство человека – это не защита учения, а просто убийство», – утверждал влиятельный писатель Себастьян Кастеллио, спасавшийся от католической инквизиции и от нетерпимости кальвинистской Женевы. По его словам, правильными реакциями на инакомыслие должны быть убеждение и дискуссия. Известный немецкий мистик Себастьян Франк пошел дальше, утверждая, что в конечном счете только Бог может судить, чем отличаются истинные и ложные религиозные верования. Люди не способны говорить об этом с такой же уверенностью и должны оставить друг друга в покое.

В условиях религиозной раздробленности некоторые государства XVI в. тоже экспериментировали с терпимостью. Для обеспечения мира, экономического процветания и политической стабильности одни допускали свободу совести, другие разрешали публичные отправления религиозных обрядов крупным меньшинствам. В Трансильвании четырем крупнейшим конфессиям (католической, лютеранской, кальвинистской и унитарианской) предоставили равную свободу, исходя из принципа, что «вера есть дар Божий» и не может быть навязана. В многонациональном Польско-Литовском государстве Варшавская конфедерация 1573 г., составленная вскоре после ужасающей Варфоломеевской резни протестантов во Франции, предписывала мир и сотрудничество между конфессиональными группами, учитывая «великое несогласие в делах христианской религии в нашей стране, и для предотвращения волнений по этой причине среди народа, которые мы явственно наблюдаем в других государствах».

Эти преобразования диктовались скорее практической целесообразностью, нежели принципами. Однако в новообразованной Голландской республике, экспериментировавшей с практической веротерпимостью после протестантского восстания против испанского католического владычества, гуманист-эрудит Дирк Волкертсзон Корнхерт в 1582 г. зашел настолько далеко, что предложил полную свободу «написания, издания, продажи, хранения и чтения трактатов и книг» на религиозные темы. «Свобода, – писал он, – всегда заключалась в том, что человеку позволялось высказывать свое мнение», а истина не зависит от статуса или авторитета. Ложь и заблуждения, безусловно, следует опровергать, но это необходимо делать не силой, а только путем противопоставления «устно или письменно… божественной и всемогущей истины». Репрессии и цензура, напротив, хотя и могут «временно подавить ложь и ересь», в конечном счете оказываются «не просто бесполезными, а вредными», поскольку лишь делают запретные идеи более привлекательными и действенными, подрывая доверие к власти.

В утверждениях Кастеллио и Корнхерта прослеживались две новаторские идеи о природе совести и человеческой сущности, которые часто фигурировали в протестантских теологических дискуссиях с конца XVI в. И та и другая способствовали более четкому обоснованию духовной свободы выражения. Первая заключалась в том, что внутренние убеждения человека невозможно изменить силой – только путем увещевания. Вторая же постулировала способность и даже необходимость для каждого находить путь к религиозной истине самостоятельно, причем различными способами. Сегодня такие взгляды кажутся бесспорными. Однако до 1700 г. они прямо противоречили традиционному христианскому учению, веками подчеркивавшему слабость человеческого разума и совести, необходимость руководящего начала в виде Священного Писания, законов или наставников, а также опасность религиозных разногласий.

В середине XVII в. появился важный практический стимул, переместивший центр дискуссии в англоязычный мир. В 1641 г., во время гражданских войн, в Англии развалилась система государственного контроля печати, которая прежде разрешала работать лишь ограниченному числу типографий и требовала предварительного одобрения всех спорных текстов. В хаосе военного времени возникло множество религиозных сект, а лондонские печатные станки породили настоящее цунами публичных религиозных дискуссий. Эта небывалая свобода и неоднократные попытки обуздать ее создали новую связь между свободой выражения мнений и свободой совести. Впрочем, их никогда не смешивали: целью свободы совести было не разнообразие мнений, а истина. Как объяснял пуританин, член парламента Фрэнсис Раус: «Я выступаю не за многообразие мнений – мне известно, что истина одна. Но истину нелегко постичь без такой свободы». Надежда была на то, что при «свободном распространении истины и возможности пробовать все» ложные представления развеются, заблудшие братья встанут на путь истинный, а христиане объединятся. Мы знаем, что «есть только одна истина», соглашался блестящий пуританский политик сэр Генри Вейн – младший, «и лучше всего она проявляется в честных и открытых дебатах». Несмотря на свою порочную природу, люди «не могут не увидеть благо и свет, когда они появляются, и не убедиться в их истинности».

По мнению этих мыслителей, Евангелие допускало лишь «мягкое увещевание и дружеское наставление» в борьбе с религиозными заблуждениями. Подчеркивая первостепенное значение внутреннего света как духовного проводника, они утверждали, что никого нельзя наказывать за искреннее следование совести, даже если это приводит к заблуждению. Вейн настаивал: искренние идолопоклонники менее греховны, чем конформисты, поскольку наделены подлинным духом поиска. Схожих взглядов придерживался и влиятельный лондонский купец и полемист Генри Робинсон. Каждый имеет полное право «проповедовать или публиковать ошибочные доктрины, которые искренне считает верными», а в любом религиозном споре все стороны заслуживают равной «свободы слова, письма, печати и всего прочего». Несомненно, признавал Робинсон, такая свобода привнесет в общество великое смятение из-за расхождения религиозных идей, но это лучше лицемерного принуждения людей к внешнему соответствию тому, во что они на самом деле не верят. К тому же, размышлял он в 1643 г., опираясь на собственный опыт жизни за границей среди католиков, иудеев и мусульман, как можно склонить кого-то изменить свои убеждения и признать ошибку, если не в свободном обмене идеями?

Робинсон был дружен со многими другими защитниками свободы выражения религиозных идей середины века, включая Роджера Уильямса, Уильяма Уолвина и Джона Мильтона. В то время Мильтон, эрудированный поэт и школьный наставник 30 с небольшим лет, заключил неудачный и недолговечный брак с едва знакомой ему девушкой Мэри Пауэлл. После нескольких недель совместной жизни она вернулась в родительский дом. Мильтон, будучи истинным ученым, отреагировал на эту личную драму публикацией серии богословских трактатов о том, почему мужу должно быть позволено развестись с женой при распаде брака (поскольку вина всегда лежит на ней). Когда эти сочинения осудили в парламенте как примеры опасных, недопустимых религиозных размышлений, его гнев обратился против всей системы контроля текста перед публикацией.

Критика Мильтоном религиозной цензуры в 1644 г. в памфлете под названием «Ареопагитика» стала первым подробным рассмотрением этого вопроса на английском языке. Обращаясь к парламенту в духе парресии, то есть свободного изложения мыслей, автор памфлета развивал идею о том, что получение разрешения на публикацию является папистским изобретением, нацеленным на удержание людей во тьме невежества. Подобно предшественникам, Мильтон утверждал, что такие ограничения вредны и излишни, поскольку в открытой дискуссии истина всегда торжествует: «Пусть истина схватится