Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

Бекингемом, который устроил переворот и захватил трон. Когда толпа добралась до города Суонси, местные власти тут же уведомили о смерти короля знатных жителей графства и объявили новость во всеуслышание на рыночной площади, где ее встретили «причитаниями и высказываниями опасений, что теперь паписты возьмутся за оружие и перережут всех во сне». К концу недели новость дошла до Корнуолла, и значительная часть юго-западного побережья приготовилась к вторжению и мятежу.

Это лишь единичный пример того, насколько разрушительным в те времена мог быть совершенно беспочвенный политический слух – поток фальшивых новостей на протяжении всего одной недели. История о том, что герцог Бекингем был серийным убийцей, который устранял соперников, а затем одного за другим отравил Якова I и Карла I, тайно раскручивалась пропагандистскими сетями иностранных врагов британской монархии. Она подготовила почву для жестокого убийства предполагаемого сообщника Бекингема, доктора Джона Лэмба, и покушения на самого герцога несколько недель спустя, в августе 1628 г. Эта история также напрямую повлияла на парламентскую политику 1620-х гг., рост общественного недоверия Карлу I и ожесточенные разногласия времен гражданских войн 1640-х гг. Словом, это была ложь, распространение которой имело огромные последствия.

За последние несколько десятилетий историкам удалось выяснить массу интересного о политическом сознании европейского населения в период от Средневековья до XVIII в. Очевидно, что люди всех сословий, постоянно обсуждавшие новости и политику, имели твердое мнение о происходившем, и этот факт очень серьезно влиял на характер тогдашней политики. Историки неизменно расценивают эти открытия, а также увеличение числа обнаруженных рукописных и печатных документов и комментариев тех времен как признаки активного выражения политических взглядов в народе и широкого пространства для публичной дискуссии. В целом в этом видятся истоки нашей собственной демократической культуры.

В то же время мы склонны упускать из виду, что в массовой политической полемике преобладали не аргументированные дебаты, а оголтелая ложь и теории заговора, подстрекательская дезинформация, безумные слухи и откровенные фальсификации. Политики сами часто верили во все это и поддерживали в попытках усмирить или изменить общественное мнение в свою пользу: они активно фабриковали подделки, распространяли слухи и подбрасывали идеи относительно заговоров. Простые люди, в свою очередь, часто принимали на веру этот поток лжи, поскольку он казался правдоподобным – обычно истории строились на нескольких установленных фактах, сдабривались актуальными страхами и подкреплялись существующими предрассудками. В результате людям казалось, что им позволяют заглянуть за завесу, окружающую реальную политику, хотя на самом деле они поглощали токсичную смесь пропаганды и лжи.

Таким образом, когда мы расписываем расширение пространства для публичной дискуссии, провалы цензуры прошлых веков или весомость общественного мнения, речь чаще всего идет о росте политического влияния заблуждающейся и крайне дезинформированной публики. Как показали недавние исследования, именно усилившееся влияние противоборствующих теорий заговора привело к краху политической системы на Британских островах в 1640-х гг. и последовавшим за этим гражданским войнам, унесшим сотни тысяч жизней, – иначе говоря, к тому самому хаосу, о котором предупреждала идеология регулирования высказываний и который она стремилась предотвратить.

Из этого краха системы контроля слова и печати в итоге выкристаллизовались новые практики и идеи о свободе выражения мнений. Идеал политической свободы слова зародился сначала в англоязычном мире благодаря особенностям английской политики конца XVII – начала XVIII в. Однако это стало возможным лишь потому, что к 1700 г. в Европе уже сформировалась новая теория религиозной свободы слова благодаря усилиям интеллектуалов и правителей в раздробленном мире постреформационного христианства. Как мы увидим далее, появление этой доктрины стало судьбоносным социальным и интеллектуальным событием, которое подорвало некоторые традиционные многовековые принципы регулирования высказываний.

Глава 2

Терпимость к словам

До 1500 г. религиозный плюрализм в христианской Европе был практически немыслимым понятием. Несмотря на то что в народе религиозная практика никогда не была единообразной, любые отступления от церковной ортодоксии рассматривались как заблуждение или ересь – опасная ложь, распространение которой следовало пресекать. Протестантская Реформация середины XVI в., расколовшая христианский мир на множество враждующих течений, поначалу не изменила этот базовый подход, а лишь сделала его многополярным – каждая группа продолжала считать себя единственной обладательницей истины и осуждала инакомыслие. Это привело к более чем вековому кровопролитию, причем не только между католиками и реформаторами, но и между различными протестантскими течениями. Но со временем постоянные религиозные конфликты породили, преимущественно среди протестантов, новые представления о потенциальной пользе свободного выражения различных религиозных идей в рамках одного общества.

ПЛЮРАЛИЗМ И ИСТИНА

В основе этой эволюции лежала древняя классическая и иудеохристианская традиция превозносить откровенное высказывание правды. Как в Ветхом, так и в Новом Завете ясно говорилось, что Господь порой вещает через пророков, мучеников и святых, которые, в свою очередь, могли общаться с Ним напрямую. Смелые высказывания таких людей, невзирая на обстоятельства, считались признаком добродетели и божественного вдохновения. С первых дней существования Церкви христиане всех сословий ориентировались на эту модель, когда намеревались донести потенциально нежелательные послания до власть имущих. В Шотландии XVI в. некоторые местные приходы даже выделяли два раза в год особое время, когда «каждому предоставлялось слово» для открытой критики приходских старейшин во избежание тайного распространения «клеветы и наговоров».

Древние религиозные понятия пророчества, обличения и порицания переплетались со светской идеей свободы слова как признака независимости, возникшей в Афинах в V в. до н. э. Согласно этой концепции, свободный гражданин или добродетельный философ имел право высказывать мнение по вопросам, имеющим общественное значение. Подобные формы правдивого высказывания по религиозным или гражданским вопросам (по-гречески обозначаемые как parrhesia, а по-латыни – licentia или libertas) превратились в привычные средневековые и ренессансные жанры риторики. Однако это представление о свободе слова существенно отличалось от современного и относилось в основном к вопросу о том, как лучше советовать вышестоящим. В 1523 г. именно этот гуманистический идеал откровенного совета побудил Томаса Мора, спикера палаты общин в Англии, попросить короля о «милостивом дозволении» каждому члену парламента «свободно… и смело… высказывать свое мнение», не опасаясь «грозного недовольства». Так зародилась парламентская свобода слова и прений. До самого конца XVII в. эта свобода воспринималась как особая временная привилегия, предоставленная избранным советникам для откровенного обсуждения за закрытыми дверями, чтобы предложить монарху честный совет. Правда, такой подход порождал споры о точных границах откровенного совета и периодические жалобы на цензуру, особенно когда нежелательные предупреждения произносились публично или попадали в печать. Но общее понимание свободы слова оставалось частью рассуждений об истине и заблуждении, иерархии, долге, почтении и благопристойности, которые были далеки от современного представления об универсальных правах личности.

Однако после Реформации некоторые ревностные христиане по-новому взглянули на свободу выражения религиозных идей. Началось с того, что протестантские реформаторы