Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

Раз за разом распространение слухов приводило к бунтам, восстаниям и социальным беспорядкам. Для большинства образованных людей того времени это подтверждало древние стереотипы о невежестве простых людей и укрепляло иерархический принцип, согласно которому политика должна проводиться тайно: даже парламентские дебаты обязаны оставаться строго конфиденциальными. По словам блестящего ученого и придворного Фрэнсиса Бэкона, «государственные дела… не темы и не предметы для простолюдинов» (хотя те предпочитали думать, что «нынче нет простолюдинов, все государственные мужи»). Как объяснял Гоббс в своем «Левиафане» (1651), написанном в разгар такого конфликта, среди основных полномочий любого суверена, ключевых для предотвращения гражданской войны, было право судить, «какие мнения и доктрины враждебны, а какие способствуют миру», и регулировать публичные выступления и печатные издания.

В результате свободное слово воспринималось преимущественно как нечто негативное, нарушающее социальный, политический, религиозный и космический порядок. Королевский совет в 1587 г. принял постановление о публичном наказании за неподобающие высказывания «для назидания другим и обуздания свободы речи». Несколько лет спустя Бэкон, сетуя на сложность искоренения «вредоносных памфлетов», которые воспринимаются словно «летящие искры истины», беспокоился, что «они несут в себе видимость и налет свободы слова». Французский посол в начале XVII в. также отмечал: «обычными предвестниками гражданской войны» были «карикатуры, клеветнические пасквили» и «вольные речи». Даже король Яков, гордившийся тем, что допускал «разумную свободу высказываний», в 1620-х гг. неоднократно издавал прокламации против «чрезмерной вольности непочтительных речей» среди подданных, причем не только простолюдинов, а «всех, от высших до низших».

Противоположная идея – vox populi, vox Dei («глас народа – глас Божий») – иногда использовалась религиозными полемистами, авторами жалоб и политическими теоретиками. «Не без основания глас народа уподобляется гласу Божьему, – утверждал Макиавелли, – ибо общественное мнение удивительно точно в своих предсказаниях». Однако и он предостерегал об опасностях злословия и массовых заблуждений, признавая, что «общее мнение» считает толпу непостоянной и легко поддающейся обману.

Как следствие, все государства в былые времена прилагали огромные усилия для ограничения и контроля политической информации и мнений. Типографии в тот период почти всегда работали по лицензии, а их продукция подлежала предварительной проверке. Историки обычно называют это цензурой. Однако такую интерпретацию вряд ли можно считать правильной. Ведь тогда даже самые словоохотливые люди не претендовали на право свободы выражения мнений. Напротив, они в целом принимали и соглашались с принципом регулирования высказываний и охотно участвовали в этом процессе. Отчасти причина крылась в том, что они верили в существование абсолютной истины и заблуждения гораздо сильнее, чем мы. Однако их главной заботой была не борьба с ложью, а поддержание социальной гармонии. Если мы склонны превозносить свободу выражения мнений как нечто способствующее достижению истины, то они считали взаимосвязь слова и истины более сложной. Для них речь была не простым правом, а сложным этическим вопросом. Допустимость произнесенных или написанных слов зависела от конкретных обстоятельств: кто говорит, кто слушает, каковы их тон и предназначение, каков канал их передачи. Сами слова составляли лишь часть ответа – окончательное суждение определялось контекстом.

Например, хотя считалось, что ложь предосудительна, многие серьезные теоретики религии и политики утверждали: порой людям необходимо прибегать к притворству и обману. Идея использования речи для сокрытия истины была особенно в ходу у гонимых религиозных групп, таких как средневековые вальденсы, английские лолларды, тайно исповедующие иудаизм крещеные евреи в Испании, а также подпольные католические и протестантские меньшинства после Реформации. Такой подход также поддерживали известные политические комментаторы, в том числе Макиавелли, Монтень, Бэкон и Юст Липсий, считавшие притворство необходимым инструментом для правителей и придворных. Как заметил Монтень в 1580 г., «истина для нас сегодня – не то, что есть на самом деле, а то, во что можно заставить поверить других».

Существовал даже принцип, согласно которому говорить откровенно порой было неправильно или даже преступно. «Наставление по искусству владения языком» Перкинса включало главу, посвященную случаям, когда необходимо скрывать правду. По его словам, не следует раскрывать ничего вредоносного, опасного или секретного, стоит помалкивать о «слабостях и грехах ближних», а «если какая-либо истина может помешать славе Божьей или благу ближнего», то ее лучше скрыть. Никто не должен осмеливаться говорить о «вещах неизвестных, вещах, которые нас не касаются, и том, что выше нашего понимания». Вместо индивидуальных прав такой подход отдавал приоритет социальной жизни. Слова, как и действия, следовало использовать для укрепления милосердия и учтивости, а не для их разрушения. Умение держать язык за зубами ценилось не меньше, чем возможность говорить. «Лучше промолчать, чем дурно отозваться о ком-либо, даже если он того заслуживает» – так Элизабет Джослин обобщила общепринятое мнение в 1622 г. С точки зрения закона слова, вносящие беспорядок, подлежали наказанию, даже если они были правдивыми. Истина не являлась достаточной защитой для обвиняемых в церковных судах или по делам о подстрекательстве к мятежу. Более того, правдивость обычно рассматривалась как отягчающее обстоятельство – в конце концов, правдивое обвинение с большей вероятностью могло нарушить покой, чем ложное.

В то же время люди в доиндустриальную эпоху остро чувствовали опасность неправды. Именно поэтому регулирование устного и печатного слова воспринималось как жизненно необходимая защита от фальшивок, лжи и искажений – того, что один из наблюдателей XVII в. назвал «великой и безмерной свободой лжи». Контроль за высказываниями защищал от ущерба, причиняемого злословием и клеветой, представлял собой борьбу на этическом уровне за сохранение целостности гражданского общества, а также поддерживал истину и противостоял лжи.

Действительно, в елизаветинской и яковианской Англии наиболее строго преследовались и искоренялись не тексты с обоснованной религиозной и политической аргументацией, а произведения, содержавшие скандальную клевету и возмутительные теории заговора. Именно радикальные памфлеты изображали королеву Елизавету похотливой распутницей, родившей множество бастардов, представляли ее фаворитов как прелюбодеев и убийц, рисовали ведущих церковников как тайных содомитов, нагнетали панику в связи с тайными заговорами и восстаниями. Подобные дикие слухи и наветы циркулировали и в мире устных подстрекательств. Они распространялись как лесной пожар, с трудом поддавались контролю и не только отравляли умы людей, но и побуждали к действию. Всем было известно, что восстания и мятежи неизменно провоцировались и сопровождались распространением слухов.

Так, в начале июля 1628 г., всего через несколько лет после восшествия на престол Карла I, в приграничных районах Англии и Уэльса начал циркулировать слух о его смерти. Когда эта весть достигла города Лланелли, началась массовая паника. Более сотни жителей в уверенности, что вдобавок ко всему на побережье высадилась испанская армия, устремились в сельскую местность, поднимая тревогу и сея ужас. По пути к ним присоединялись новые люди, а история обрастала подробностями. Рассказывали, что король был отравлен герцогом