Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

наставлять мужчин. Однако в истории христианства было немало женских пророчеств. Во время и после Реформации некоторые радикальные течения протестантизма придали новый импульс женской открытости. Женщины занимали заметное положение в сепаратистских общинах Великобритании, Голландии и Новой Англии XVII в., таких как баптисты и квакеры, чьи доктрины подчеркивали духовное равенство полов и верховенство внутренних убеждений. В таких конгрегациях женщинам дозволялось участвовать в дебатах, голосовать и пророчествовать, а иногда даже проповедовать. Вместе с тем это было лишь маргинальным и широко порицаемым явлением. В 1763 г., после того как Джеймс Босуэлл услышал проповедь женщины на квакерском собрании, он сравнил это явление с собакой, идущей на задних лапах: «Получается не очень хорошо, но удивительно то, что это вообще происходит». В следующем столетии это глубоко укоренившееся предвзятое отношение к женским проповедям и публичным духовным дебатам стало одной из главных мишеней первых кампаний в защиту прав женщин по обе стороны Атлантики.

Другим существенным ограничением свободы религиозных высказываний были тон и содержание. Защитники религиозной свободы неизменно подчеркивали, что такая свобода не должна распространяться на оскорбления. «Язык упреков, направленных против людей или мнений, – утверждал Уильям Уолвин, – должен наказываться». По его словам, «хотя доказательства и аргументы допустимы и необходимы для поиска истины, поношения, брань, язвительные насмешки и упреки ведут к нарушению гражданского мира». Недопустимыми считались также слова, способные навредить «общественному благу» или «гражданскому обществу», – запрет обычно распространялся и на духовные доктрины, такие как католицизм или атеизм, считавшиеся политически опасными. Корнхерт строго исключал все «клеветническое» или «подстрекательское»: его заботило лишь «улучшение церкви». Главной целью пуританских писателей вроде Рауса, Мильтона и Вейна также было содействие духовному просвещению Божьего народа. Для них свобода совести исключала все противоречащее «явному благу общества» или «общественному миру», включая «доктрины папистов», «явные суеверия», «нечестивые или злобные выпады, противные вере или нравам», как и все «зловредное и пасквильное». Подобные идеи следовало запрещать и наказывать. Локк придерживался той же точки зрения: свобода выражения не могла распространяться на «мнения, противные человеческому достоинству или противоречащие тем моральным нормам, которые необходимы для сохранения гражданского общества». Для него это включало все – от распущенности до католицизма и атеизма, даже пропаганда религиозной нетерпимости выходила за рамки дозволенного. Словом, ни один теоретик религиозной свободы не допускал высказываний, которые, по его мнению, могли спровоцировать социальные потрясения. Все они считали необходимым наказывать за опасные, на их взгляд, мнения.

В результате снова и снова как в Европе, так и в заморских колониях даже самые толерантные религиозные общины вводили цензуру и изгоняли людей, чьи религиозные высказывания заходили слишком далеко. В 1650-х гг. английский пуританский режим считался одним из самых толерантных в Европе, принимал евреев (которых жестоко преследовали, а затем изгоняли в XIII в.) и позволял всем протестантам совершать обряды по своему усмотрению. Однако большинство пуритан питало отвращение к агрессивно неконвенциональному поведению квакеров, самой быстрорастущей новой религиозной группы, которая отличалась, в частности, радикальным, духовно окрашенным отношением к высказываниям и общению. Они прерывали проповеди, осуждали использование клятв, поносили других христиан как глупцов и идиотов, отказывались использовать титулы или снимать шляпу в знак почтения к вышестоящим и даже появлялись без одежды на публике как символ духовной наготы. Поэтому, когда в том же бесстыдном виде их лидер Джеймс Нейлер въехал в Бристоль на осле в октябре 1656 г., явно подражая входу Христа в Иерусалим, он был тут же арестован, а возмущенные члены парламента потребовали предать его смерти. Лишь после нескольких недель жарких дебатов они отказались от этого и решили проткнуть ему язык раскаленным железом, выжечь на лбу латинскую букву B (обозначавшую слово Blasphemer – богохульник) и подвергнуть публичному бичеванию на улицах, а затем отправить на каторгу. Вскоре после такой расправы Нейлер умер. В штате Массачусетс из страха перед квакерской анархией их проповедников публично пороли, калечили, изгоняли и казнили.

Принцип ограничения свободы религиозных высказываний оказался на удивление живучим даже в тех обществах, где преобладала религиозная терпимость. Во всем западном мире преследования за атеизм и богохульство продолжались на протяжении XVIII, XIX и XX вв. Конституции ряда штатов США до сих пор, по крайней мере на бумаге, запрещают атеистам занимать государственные должности. Еще в 1990-х гг. неверующему профессору математики в Южной Каролине потребовались многолетние судебные тяжбы, чтобы получить право работать публичным нотариусом. А водителю из Нью-Джерси только в 2016 г. разрешили оставить номерной знак 8THEIST, ранее признанный «оскорбляющим вкус и приличия». Между тем в 2023 г. Верховный суд США постановил, что свобода религиозных высказываний позволяет публичным компаниям дискриминировать определенные категории клиентов, например, если владелец бизнеса, будучи христианским фундаменталистом, выступает против однополых браков. Вопрос о том, как далеко должна простираться свобода религиозных высказываний и действий, явно далек от разрешения.

Эта проблема не нова. С того момента, как идеалы свободы совести и выражения мнений впервые обрели влияние, их не раз подхватывали, видоизменяли и расширяли. В XVII и XVIII вв. даже аргументы в пользу сексуальной распущенности часто выводились из идей о религиозной терпимости, несмотря на настойчивые попытки авторов вроде Локка защитить свои умозаключения от опасного (по их мнению) искажения. Как бы теоретики религиозной терпимости ни старались провести различие между допустимой духовной дискуссией и недопустимыми социальными и политическими разногласиями, грань между божественными и светскими материями была в конечном счете зыбкой и основывалась скорее на властных полномочиях определять, что законно, а что нет. Вскоре после 1700 г. риторика религиозной свободы была ловко использована для продвижения радикально нового и судьбоносного аргумента: права на политическую свободу слова.

Глава 3

Рождение свободы слова

В величественных, отделанных мрамором залах здания конгресса Соединенных Штатов в Вашингтоне находится важнейший центр мировой власти. Ежедневно законодатели принимают там решения, влияющие на судьбы миллионов, а порой и миллиардов людей как в самих США, так и по всему миру. Архитектура здания призвана подчеркивать значимость этой миссии и напоминать американским законодателям об их причастности к славной истории. Повсюду можно увидеть статуи, надписи и другие символы, отражающие демократические традиции этой новаторской нации, рожденной в результате революции, которая принесла свободу два с половиной столетия назад.

В сенатской части здания стены украшены фресками, на которых изображены ключевые события первых лет республики. В крыле палаты представителей декор прославляет законодательные вехи. На самом видном месте представлен основополагающий закон страны – конституция. Рядом с фреской «Первый федеральный конгресс, 1789» находятся виньетки проповедника и печатника, символизирующие Первую поправку. Под этими изображениями начертана пояснительная цитата: «Без свободы убеждений не может быть мудрости, как не может быть свободы общества без свободы слова».

Эта вдохновляющая и, безусловно, уместная