Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

отношениях: их отличала масштабность, по сути, светская концепция и безусловное возвышение общественного мнения. Дерзновенность, характерная для публицистического стиля этих авторов, является одной из главных причин, по которым «Письма Катона», появившиеся в разгар экономического и политического кризиса, мгновенно стали сенсацией. Благодаря публикации этих эссе их первая площадка, The London Journal, превратилась в самую читаемую газету Британии. Свыше десятка сборников «Писем» вышло в свет еще во время публикации самих эссе, а в последующие десятилетия они непрерывно переиздавались, копировались, цитировались и переводились на другие языки по всему миру.

Успех отчасти определялся новаторским форматом подачи материала. Газетная колонка могла моментально дойти до тысяч читателей, со временем расширять аудиторию и без ограничений перепечатываться другими изданиями, а затем обретать новую жизнь в виде книги. Благодаря этим каналам идеи Гордона и Тренчарда достигали массовой аудитории и оставались актуальными на протяжении десятилетий, что было недоступно большинству книг и памфлетов.

Популярность «Катона» также была обусловлена более широкими практическими свободами, которыми теперь пользовалась английская пресса. В отличие от прежних защитников свободы печати, вынужденных бороться с системой контроля текста перед публикацией, Тренчард и Гордон, переняв риторику Татчина, позиционировали себя как знаменосцев новых свобод, якобы установленных революцией 1688 г. Вместо роли партийных агитаторов авторы приняли облик защитников уже существующих свобод, предупреждая об угрозе их утраты из-за коррупции и тирании слишком могущественных правителей. Подобно тому, как это в свое время делали поборники религиозной свободы, публицисты создали мифическую, патриотическую историю свободы слова, приправленную самовосхвалением: по их версии, политическая свобода выражения мнений некогда процветала в Римской республике, а теперь возродилась в Англии – самой свободной стране современного мира.

Помимо прочего, они писали в свежей журналистской манере: кратко, остроумно и чрезвычайно афористично. В соответствии с риторическим этикетом вежливости тех времен в политике редко высказывались прямо. По большей части аргументация преподносилась иносказательно, через внешне нейтральные, вечные или исторические аллегории. Все это должно было создавать впечатление, будто Катон находится над партийной схваткой, бесстрастно наблюдая за происходящим с высоты.

Такая тактика оказалась блестящей. Даже во время публикации «Писем» Гордон упорно делал вид, будто они совершенно не намекают на текущие события, а содержат лишь «общие рассуждения о гражданской добродетели и пороке». Разумеется, утверждал он с иронией, это нельзя считать критикой министров – поскольку выпады «направлены только против виновных, они не могут задевать невинных управляющих государственными делами». К 1740-м гг. наблюдатели всех политических оттенков пришли к заключению, что максимы «Катона» направлены в целом «против всех дурных администраций», а не против конкретных партий.

Однако изначально публикации представляли собой остроактуальные выступления. Выполняя роль ведущей колонки откровенно партийной газеты, они яростно осуждали не только тори, якобитов и принципы Высокой церкви, но и многих министров и политические решения тогдашнего правительства вигов, особенно его действия во время биржевого краха Компании Южных морей в 1720 г. Несмотря на декларируемое Гордоном и Тренчардом презрение к фракциям и заговорам, фактически они пропагандировали собственное направление радикального либерализма.

Первые читатели мгновенно поняли это. Приверженцы Высокой церкви, тори и якобиты называли «Письма» «еженедельной апологией измены или святотатства», авторы которой «распространяют ошибочные и несправедливые принципы, отравляя нравственность и верноподданнические чувства народа». Сторонники правительства, в свою очередь, опасались, что непрестанное «очернение администрации» «Катоном» и «высасывание из пальца фальшивых новостей» лишь подкрепят пропаганду тори и якобитов среди «слабовольных и невежественных людей, которые, не имея собственного суждения, поддаются моде» на легковесные лозунги и «политические скандалы». Даже оппозиционный политик-виг Роберт Моулсворт, чьи политические принципы настолько совпадали с идеями «Писем Катона», что его считали их автором, в частном порядке признавал наличие в них «порой глупых, порой ложных утверждений и выводов, часто весьма язвительных намеков на личности и аллюзий».

Эти злободневные намеки теперь уже не столь очевидны, поскольку во избежание судебного преследования за клевету они искусно маскировались аллегориями, недомолвками и иронией. Как отмечал один из критиков, даже «представляя короля и кабинет министров в самом отвратительном свете», «Катон» «все равно говорит со своей обычной иронией о мягкости монарха и добродетельности министров». Играть с огнем особенно любил Гордон, который одновременно намекал на истинный смысл своих «исторических» разборок и открещивался от него. В 1721 г. он дерзко посвятил бестселлер о политической коррупции главе правительства герцогу Сандерленду, восхваляя его «неподкупное сердце и чистые руки»; читатели, однако, понимали, что выводы следует делать прямо противоположные. Такого же обращения удостоился преемник Сандерленда, печально известный своей нечистоплотностью Роберт Уолпол. На пике славы «Катона» Гордон даже анонимно опубликовал блестящее эссе об искусстве «Очернения администрации». Помимо щедрого использования «многозначительного курсива», объяснял он, можно писать в «аллегорическом стиле» (с «двусмысленностью или двойным смыслом»); в историческом стиле; в ироническом стиле (весьма распространенном в «последние год-два»); в стиле выдумки (пугать надуманной опасностью вроде «подавления свободы печати»); а также в «иностранном», «категорическом», «гипотетическом» или бесстыдном «лживом стиле», когда, «обрисовав всю мерзость коррупции и заслуженное ею наказание», тут же спешишь заверить, «что нынешние министры не повинны ни в одном из упомянутых преступлений».

Ведущие политики были возмущены такой дерзкой критикой. «Никогда еще автор, – поражался один из современников, – так не оскорблял правительство и не относился к вышестоящим с таким презрением… Он поносит министров в самых бранных выражениях и говорит о том, что единственная их цель – развратить, разорить и поработить нацию». При всей своей иносказательности язык «Катона» действительно часто был подстрекательским. «Письма» прославляли убийство Юлия Цезаря как оправданный поступок; клеймили духовенство как «презренных насекомых»; грозили Сандерленду, Уолполу и другим членам парламента народной местью; называли биржевых спекулянтов «паразитами», подлежащими истреблению. «Вешать их, – призывали авторы, – на всех виселицах Англии». Они жаждали увидеть «тысячу биржевых маклеров вздернутыми», а нацию – очищенной «кровопусканием испорченной и развращенной крови».

Через несколько месяцев парламентский комитет по борьбе с «подстрекательскими пасквилями» вызвал издателя The London Journal и «мистера Гордона, предполагаемого автора "Писем Катона"». Чтобы избежать ареста, Гордон скрылся, но «Письма» продолжали появляться. Затем с его подачи газета опубликовала скандальное разоблачение парламентского провала в деле Компании Южных морей. В одночасье правительство арестовало печатника, издателя, наборщиков, распространителей и уличных продавцов газеты, разбило печатный станок, конфисковало 10 000 экземпляров выпуска и бросило редактора Бенджамина Нортона Дефо в тюрьму. Вскоре Дефо сдался под давлением и стал правительственным информатором. Его отец, Даниэль Дефо, гневно заметил в своей газете, что «молодой Дефо – всего лишь подставная фигура и орудие», козел отпущения вместо двух «мастеров пера», требовавших «крови, виселиц и голов на шестах». Однако Тренчард и Гордон продолжали свое дело. Более того, как отметил несколько дней спустя потрясенный правительственный осведомитель, рейды лишь укрепили репутацию «Катона» как бесстрашного правдоискателя, а