Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

«Письма Катона», опирающиеся на его же принципы, как «в высшей степени преступные», «пагубные для государства пасквили», которые нельзя «оставлять безнаказанными». На его собственный взгляд, устное и печатное слово служило мощным проводником как зла, так и добра – в зависимости от того, как им распоряжаются. Он предостерегал еще в 1698 г., что свободная печать является «опорой всех свобод», но при злоупотреблении может стать «орудием их уничтожения». На самом деле, утверждал мыслитель, появление печатного станка послужило скорее угнетению простых людей, чем их освобождению. История, по его мнению, свидетельствует, что «большинство европейских стран вполне сносно сохраняли свободу до изобретения книгопечатания». Именно подчинение этого мощного нового инструмента идеологической обработки правителями привело к тому, что их подданные «постепенно поддались оболваниванию и лишились свободы».

Раздражение Тиндала легко понять – за исключением нескольких беглых упоминаний несовершенства законов о клевете, «Письма Катона» полностью игнорировали неудобную реальность функционирования прессы. Их модель свободы слова обходила молчанием осуждение и притеснение газет, их безжалостную борьбу за читателя, государственную монополию на почтовую связь, губительное распространение политической лжи, проблему пристрастности прессы, сложность отделения правды от вымысла и то, как деньги и власть подрывают саму возможность свободного и честного общественного диалога.

Все эти проблемы были, в сущности, хорошо известны. Еще столетием ранее, в 1590-х гг., Фрэнсис Бэкон обозначил многие из них в своих рукописных трактатах, осуждая силу клеветы и использование обнищавших и тщеславных писак для распространения партийной лжи. Традиционно европейские правители пытались бороться с подобными явлениями и контролировать общественное мнение, главным образом монополизируя распространение информации и подавляя критику. В Англии после 1695 г. это становилось все труднее: всякий раз, когда министры прибегали к репрессивным мерам, как отмечалось в меморандуме 1722 г., «число продаваемых газет удваивалось». Хотя новостные издания пользовались спросом, их выпуск оставался коммерчески рискованным: большинство из 70 с лишним новых газет, появившихся в столице между 1719 и 1723 гг., просуществовали недолго. Поэтому политики вскоре перешли на новую тактику: тайный подкуп авторов и издателей. Вместо борьбы с растущим рынком новостей и мнений они начали его эксплуатировать. Политические «ложь и скандалы» стали вездесущими, отмечал журнал The Spectator в 1712 г., поскольку «все стороны одинаково в этом повинны… каждого грязного писаку поддерживают влиятельные покровители, чьи интересы тот продвигает столь подлыми и гнусными методами». Одним словом, распространение дезинформации и пропаганды ради выгоды было не случайным, а неотъемлемым свойством первой в мире «свободной» прессы.

К 1720 г. эта система сговора прочно укоренилась. Уолпол еще больше расширил ее за десятилетия своего правления (1721–1742), тайно направляя тысячи фунтов ежегодно авторам, печатникам и издателям. Пожалуй, самая большая ирония многочисленных анонимных критических выступлений Тиндала заключалась в том, что он нападал на «Письма Катона», будучи оплачиваемым пропагандистом правительства. Политическая журналистика была настолько продажна, что, по мнению прочих критиков, сам «Катон» писал за деньги, а не из принципа. Как проницательно заметил Даниэль Дефо летом 1721 г., когда поползли слухи о готовящихся репрессиях против The London Journal, колумнистов часто обвиняли в «злонамеренности, измене и подстрекательстве, хотя, возможно, у заблуждающегося несчастного писаки и в мыслях не было ни подстрекательства, ни измены, ни злого умысла, а в обвинении следовало бы указать лишь корыстолюбие, алчность и стяжательство, поскольку бедняга не преследовал иной цели, кроме как заработать пенни да, может быть, купить себе хлеба».

Все «писатели из Хакни» были продажными, как прямо указал сам Гордон весной 1723 г. в анонимной колонке для другой газеты. Будь то «наемники двора» или «содержанцы политических группировок», они писали за деньги и меняли взгляды, едва завидев выгоду. Так, подчеркивал он, многие из недавних критиков правительства «нашли общий язык или интерес и переключились с обличений некоторых людей на панегирики в их адрес».

Тем не менее «Письма Катона» обходили это стороной. Их теория политической коммуникации предполагала существование простого, нейтрального рынка идей, где истина всегда выходит на свет, если, конечно, злые правители не подавляют свободу слова. Это было финальным и самым бесстыдным обманом со стороны Тренчарда и Гордона. Потому что на самом деле они не просто прекрасно знали, насколько продажна политическая журналистика, но и были частью этой системы.

ЛИЧНОЕ И ПОЛИТИЧЕСКОЕ

То же самое можно было сказать и об их издателе. Осенью 1720 г., когда Томас Гордон отправил в The London Journal свою первую анонимную колонку, положившую начало «Письмам Катона», новым владельцем газеты был молодой предприниматель Элизе Добре, младший представитель гугенотской купеческой династии с Нормандских островов. Как и Гордон, этот неженатый издатель едва разменял третий десяток. Основанное чуть более года назад издание специализировалось на зарубежных новостях и неизменно поддерживало правительственный курс. Основную работу там выполнял молодой редактор Бенджамин Нортон Дефо, внебрачный сын Даниэля Дефо. Поначалу вложение средств в модную медиаиндустрию казалось развлечением, однако как раз тогда, когда Тренчард и Гордон начали писать для газеты, положение Добре стало шатким. Близкий родственник, на чью поддержку рассчитывал издатель («единственный человек, от которого я ожидаю чего-то существенного и чьим расположением пользуюсь»), потерял состояние в результате краха Компании Южных морей. Внезапно газета осталась единственным активом Добре, и в отчаянии издатель дал ход гневным обличениям Тренчарда и Гордона, радуясь растущей популярности The London Journal.

Спустя несколько месяцев, когда тираж и доходы от рекламы взлетели, Добре почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы жениться. Вскоре предприниматель, чуждый идеологическим принципам, решил обратить неожиданную удачу в звонкую монету. После безуспешных попыток обуздать колонку «Катона» с помощью арестов и запугивания правительство Уолпола просто подкупило Добре за спиной авторов и редактора The London Journal. В итоге мятежную критику «Катона» заглушили не силой, а деньгами.

Потребовалось некоторое время, чтобы договориться о сделке. Но в сентябре 1722 г., когда «Письма Катона» достигли пика популярности, Добре тайно переметнулся на другую сторону, внезапно прекратил публикацию эссе и продал The London Journal правительству. В одночасье рупор политической критики превратился в министерский печатный орган с новой редакционной колонкой, разоблачавшей безрассудство прежних заявлений «Катона» и перенаправлявшей гнев читателей на якобитскую угрозу. Из четырех эссе Тренчарда и Гордона, посвященных непосредственно свободе слова и печати, Добре опубликовал первые два. Возмущение внезапной потерей площадки для выступлений вдохновило авторов на создание второй пары эссе – апологии «того, что обычно называют пасквилями», появившейся несколько недель спустя в спешно запущенной ими новой газете The British Journal. Громогласно осуждая чрезмерную, произвольную и жестокую правительственную цензуру, соавторы продолжали выпускать «Письма Катона» до лета 1723 г. К тому времени Тренчард, по всей видимости, уже был серьезно болен – в декабре его не стало.

Однако демонстративное неповиновение оказалось притворством: Гордон уже давно тайно работал на власть. Молодой, бедный и