Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

неуемно амбициозный публицист имел за душой лишь писательский дар, который всегда был предметом торга. Впервые появившись без гроша в кармане в Лондоне в начале 1710-х гг., он поначалу подрабатывал в качестве мелкого осведомителя лидера тори и блестящего пропагандиста Роберта Харли, а потом сменил лагерь, торгуя пером, как только мог. По замечанию одного из первых критиков, этот беспринципный продажный писака пребывал в постоянной «зависимости от кого-то» – Тренчард был лишь его последним покровителем. Еще летом 1721 г., когда правительство усиливало давление на The London Journal и был выдан ордер на арест Гордона, тот получал «постоянные предложения от власть имущих», тайно встречался с министрами и рассматривал «многочисленные посулы» в обмен на отказ от «Писем Катона» и переход на другую сторону. В ответ он деликатно выражал почтение к администрации, «намерение оставить политику» и заинтересованность в назначении на «какую-нибудь достойную должность, на которой [вы] всегда найдете меня честным и благодарным». Тренчард, человек независимый, богатый и известный своей неподкупностью, в частной беседе говорил, что не удивится продажности своего молодого друга: «Если бы я мог помочь бедняге получить приличную службу, то охотно сделал бы это… Пусть поступает как знает».

В начале мая 1722 г. Гордон сделал решительный шаг: временно оставив «Письма Катона» на попечение Тренчарда, он начал тайно практиковаться в сотрудничестве с администрацией. До этого момента большинство «Писем» выходило из-под его пера, теперь же он занялся правительственной пропагандой. К выходу в свет The St James’s Journal, нового министерского противовеса оппозиционным изданиям вроде The London Journal, Гордон тайно подготовил язвительную передовицу, атакуя именно те принципы, которые столь пылко отстаивал «Катон». С таким же красноречием он теперь продвигал ортодоксальный взгляд на политику и печать. Парламент представал истинным органом народной власти: мысль о том, будто рядовые граждане «способны досконально понимать собственные и национальные интересы», объявлялась теперь опасной нелепостью. Тем более недопустимо частным лицам судить о государственных делах, это особенно относится к невежественной «толпе», «беспорядочному сброду». В примечательном пассаже (в котором кивок в сторону пишущей братии выглядит как признание вины перед заказчиками) Гордон предостерегал, что журналистам легко, но рискованно потакать массам в нападках на законную власть и превознесении мнимой «высшей и священной власти народа». Именно так даже невинные, благонамеренные граждане превращаются в разгневанных, заблуждающихся популистов:

…когда я вижу, как достойный торговец, от природы не склонный к злобе, впитывает яд популизма и негодует против администрации, которую журналист представляет ему крайне коррумпированной, меня огорчает, что Макиавелли, Гоббс, Сидни, Филмер и более именитые современники, включая меня самого, вообще появились в роду человеческом.

В следующем году, после провала якобитского заговора, он высказался еще откровеннее. В анонимном памфлете, названном «Письмо Катона… о текущем положении дел», превозносилось «мудрое и бдительное правительство» Уолпола за разоблачение заговорщиков и одобрялось каждое его действие. Более того, оправдывалось даже содержание постоянной армии – призрак деспотизма, против которого Тренчард, а затем «Катон» страстно выступали на протяжении десятилетий. Подобные ограничения свободы, утверждал теперь Гордон, – приемлемая цена за избавление от якобитского рабства. Оглядываясь назад, он признавался, что они с Тренчардом заблуждались, полагаясь на «Глас Народа» и обрушиваясь с нападками на Сандерленда, Уолпола, урегулирование кризиса Компании Южных морей и прочие мнимые признаки тирании правительства. На деле правительство всегда действовало как «ангел-хранитель Отечества», тогда как «Письма Катона», писал он, «наряду со многими другими моими сочинениями» невольно играли на руку якобитам, всегда стремившимся «отравить умы людей через прессу». «Мы слишком долго пребывали в заблуждении, – заключал Гордон, – единственный достойный путь – признать это и искупить причиненный вред».

Вскоре после этого Тренчард и Гордон тайно договорились покончить с «Письмами Катона» в обмен на негласное трудоустройство Гордона в администрации. «На днях видел Гордона, – желчно писал Молсворт знакомому, – он добился своего, да и кто станет хранить честность дольше, чем она приносит выгоду?» Тренчард был напрямую причастен к этой бартерной сделке, ведь политическая направленность «Писем Катона» с самого начала определялась его собственными тайными мотивами и стремлением к покровительству. По личному признанию Гордона, его соавтор на смертном одре больше всего беспокоился о том, «выполнит ли мистер Уолпол данное мне обещание, и накануне кончины снова и снова просил написать ему… Он очень хотел, чтобы я устроился и вырос в мире… Надеюсь, мистер Уолпол сдержит данное мне слово».

Обещание было исполнено. В последующие годы Гордон возвысился до положения доверенного тайного цензора премьер-министра и надзирал за работой других пропагандистов, почти два десятилетия богатея и тучнея на министерском жалованье. Современникам произошедшее казалось очевидным. Поскольку сочинители политических публикаций по сути своей продажны и «следуют за партией лишь по соображениям голода, выгоды или амбиций», даже самый красноречивый защитник свободы слова начала XVIII в. был подкуплен, перешел на другую сторону и замолчал.

Современные исследователи склонны не замечать или отвергать такую точку зрения. Политологи и специалисты по истории Первой поправки, забывая о продажности прессы и политики XVIII в., рассматривают постулаты «Катона» как последовательные, беспристрастные и искренние. А историки интеллектуального наследия твердят, что Гордон сохранил свои принципы и после перехода под крыло Уолпола, отмечая его дальнейшую плодовитость и ошибочно полагая, будто он, подобно Тренчарду, уже был финансово независимым.

Однако важно то, что после 1723 г. в сочинениях Гордона более не встречается критика правительства, не говоря уже о подстрекательстве масс. Вновь обратившись к вопросу «О свободе слова» в 1728 г., он занял традиционную позицию правителей: честный совет предпочтительнее лести, безопаснее позволить народу роптать, чем запрещать это, – однако «беспорядочное… освещение в прессе взаимных упреков и обид, как и подстрекательство» недопустимо. Его взгляд на прессу и политику после 1723 г. был, по сути, диаметрально противоположен взгляду «Катона». Правительство и парламент – истинные источники власти. Народ легко поддается обману. Большинство политических писак – алчные партийные подонки, чьи «пасквили» против власти дешевы, безответственны и опасны. Ведь «неблагодарные и распущенные речи естественным образом и слишком быстро ведут к неблаговидным действиям… и первое часто прямо нацелено на порождение второго». История доказывает недопустимость своевольных высказываний: «Безграничная свобода столь же опасна, как и безграничная власть».

ИСТИНА И ПОСЛЕДСТВИЯ

То, что первая современная теория политической свободы слова представляла собой нагромождение умышленных фальсификаций, вопиющих противоречий и намеренных умолчаний, разумеется, ускользало от бесчисленных тогдашних и последующих почитателей «Писем Катона», доверчиво воспринимавших их как квинтэссенцию политической мудрости. Однако, на мой взгляд, считать их написанными добросовестно нельзя, а допущенные пробелы и противоречия породили глубоко ущербную модель свободы слова. Вместо решения хотя бы части проблем, присущих политической коммуникации, их намеренно скрывали. В отличие от концепции свободы религиозных высказываний, столь небрежно присвоенной, эта теория не выкристаллизовалась в результате десятилетий