Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

В последнее время среди простого люда повсюду слышится: «О! Какая замечательная газета! В этой газете только правда! Человек, который это пишет, знает обо всем, что творится при дворе!» Поэтому то, что в ней осуждается (пусть даже самое святое), подхватывается взбудораженной толпой. А субботний выпуск стал предметом всеобщих толков не только здесь [в Бирмингеме], но и в Ковентри, Уорике и других местах. В каждом питейном заведении люди держат в руках номер The London Journal и с каким-то особым удовольствием показывают друг другу напечатанные там дерзкие измышления.

НОВАТОРСКИЕ АРГУМЕНТЫ

Восстановление исторического контекста делает очевидным, что, несмотря на громкую риторику, «Письма Катона» преследовали весьма конкретные цели и находили строго определенный отклик. То же самое касается и рассуждений Гордона и Тренчарда о свободе слова, которые фактически оправдывали их деятельность. Именно поэтому «Катон» определял свободу слова исключительно через призму государственной цензуры, отмахивался от опасности клеветы и дезинформации, настойчиво разграничивал «общественную» и «личную» сферы в стремлении создать особую категорию защищенного высказывания. Этим объясняется и выбор момента – два заключительных эссе «Катона» о «пасквилях», доказывающих недопустимость каких-либо ограничений антиправительственных выступлений, стали прямым ответом на временное отлучение от печати в 1722 г., когда The London Journal внезапно перестала публиковать колонку авторов. Предложенная модель свободы печати и слова представляла собой корыстное видение, замаскированное под беспристрастную универсальную концепцию. Разумеется, неблаговидные мотивы необязательно ведут к ошибочным выводам, однако в данном случае теория содержала серьезные изъяны.

Главный вопрос заключается не в том, почему, а каким образом публицистам удалось сформулировать свою позицию. В условиях всеобщего согласия в отношении опасности клеветы и дезинформации, когда газеты лишь усугубляли ситуацию, а различие между свободой и вседозволенностью прессы оставалось теоретически непроработанным, как им удалось обосновать радикально новый тезис о том, что свобода слова и печати является основой всех свобод и не должна ограничиваться правительством?

Несмотря на богатый полемический опыт Тренчарда, он и Гордон были скорее блестящими популяризаторами, а не мыслителями. На первый взгляд их аргументы в защиту свободы слова кажутся новаторскими. Однако это не так: авторы просто взяли существующие доводы в поддержку свободы религиозных высказываний и творчески перенесли их в политическую сферу.

С религиозной аргументацией Тренчард и Гордон были прекрасно знакомы: их прежние работы в основном защищали веротерпимость, и эта тема оставалась центральной в «Письмах Катона». Будучи выходцами из среды нонконформистов, они с восхищением цитировали Мильтона, Локка (с которым Тренчард, возможно, был знаком лично) и Тиндала (входившего в круг их друзей). В своей первой газете, популярной The Independent Whig (1720–1721), публицисты выступали против «дерзкой и опасной лжи» духовенства, отстаивая «свободу совести», «свободу мысли» и «свободу печати». По более позднему утверждению Гордона, если бы допускалась «свобода [религиозных] воззрений», то прекратились бы все конфессиональные конфликты: «Какие славные перемены охватили бы весь мир – красота свободы, сила истины пленили бы каждого разумного наблюдателя, рассеяв смертельных врагов».

К 1720 г. такой взгляд на религиозную истину стал типичным для вигов. Более того, текущие дискуссии о политике и религии уже тесно переплетались друг с другом. Религиозная свобода оставалась одним из центральных политических вопросов со времен Реформации, а политическая риторика той эпохи была насыщена религиозной аргументацией. Тем не менее существующие обоснования религиозной свободы, как у Локка, опирались именно на ее отделение от политической. Первая, утверждали мыслители, представляла собой безобидные, навеянные свыше размышления, неизбежно приближающие духовно избранных к истине, хотя окончательное суждение оставалось за Всевышним. Вторая же была связана с совершенно иным типом высказываний, порождаемых корыстными земными мотивами и потенциально опасных для общества. В «Письмах Катона» Тренчард и Гордон впервые решительно разрушили это тщательно выстроенное разграничение между духовным и светским выражением мнений, как и лежащее в его основе противопоставление божественного и человеческого познания. Они утверждали, что и в гражданском обществе «истина восторжествует, когда все мнения получат равное право на существование, а все партии – возможность высказываться». Как в религиозных вопросах, так и в политике истина неодолима и неуязвима для лжи:

Бессмысленно полагать, будто Истина может пострадать от тщательного изучения или исследования или будто ее обнаружение способно навредить правильной религии, справедливому правлению или благополучию общества. Она настолько превосходит заблуждение, что заслуживает восхищение и почтение. Мы ежедневно видим, как она разрывает оковы тирании и обмана, пробиваясь сквозь туман суеверий и невежества.

Позаимствовав у Мильтона милленаристскую риторику духовного озарения и распространив ее на сферу общества и управления, публицисты заложили основы новой теории политической свободы слова.

Подобным же образом они переформатировали радикально-протестантскую теорию заговора корыстолюбивых священников, затуманивающих разум людей, и перенесли ее в политическую плоскость, заменив священников на «правителей». Согласно их аргументации, на протяжении всей истории правители стремились промыть мозги и поработить подданных. Свободный народ, напротив, всегда оставался беспристрастным, единым и непогрешимым в политических суждениях. Отсюда следовало, что любое правительственное ограничение слова указывает на зарождение тирании; лишь полная свобода слова позволяет истине восторжествовать, а народу – обрести независимость.

Хотя Тренчард и Гордон вскользь упоминали свободу слова как «право каждого человека», они рассматривали ее преимущественно не с точки зрения индивидуальных прав, а как коллективное право народа – тем самым обходя фундаментальную проблему: по их же определению, свобода означала лишь право говорить или действовать, не причиняя вреда другим. Публицисты утверждали, что в политике, как и в религии, истина едина – достаточно обеспечить надлежащую свободу обсуждения, и она откроется. Отсюда вытекало, что народ, если его не обманывают, всегда будет един в своем суждении. Несмотря на оговорки о том, что свобода слова одного не должна ущемлять другого, что клевета – «весьма низкое и подлое дело», что необходимо наказывать за задевающие личность пасквили как «сочинения, вредящие конкретным людям без пользы для общества», а свобода печати не должна превращаться в «разнузданность прессы» и тем более в «безграничную возможность порочить начальство или друг друга», эти попутные предостережения о пределах и опасностях свободы слова так и не получили развития. Вместо этого, не признавая противоречия, авторы преимущественно рассуждали о противоположном.

Подобная стратегия намеренно вводила в заблуждение. В действительности, как и все сведущие наблюдатели, Гордон и Тренчард прекрасно понимали, насколько легко исказить политический дискурс той эпохи. В ряде других анонимных сочинений они также предостерегали против «злоупотребления словами» и распространения «яда» опасных идей, способных «одурманить толпу». Публицисты неоднократно указывали, как просто ввести в заблуждение «невежественное большинство», «чернь», «слепое чудовище», «многоголовое чудище» простонародья.

Однако при восхвалении свободы слова Катон говорил исключительно в превосходных тонах о «народе» и его непогрешимой мудрости, опираясь на давнюю традицию популистской полемики