Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

о божественном гласе народа, но придавая ей новое, отточенное теоретическое звучание. «Неправильное представление действий властей легко опровергнуть, – провозглашал он, – достаточно описать их правдиво». Народу чужда фракционность: «У него нет иных интересов, кроме общего блага… Он не питает ненависти к правителям, пока те не заслужат ее… Народ, если его не вводят в заблуждение и не развращают, обычно судит здраво». Лишь «внешний обман» и «надувательство» со стороны властей могут сбить его с пути. Короче говоря, решение Тренчардом и Гордоном извечных проблем политических разногласий и ошибочности общественного мнения заключалось в отрицании самого существования этих проблем.

Вместо этого в их полемике свобода слова рассматривалась преимущественно как противоядие от правительственного гнета. Еще Тиндал в 1698 г. утверждал, что тираны всегда стремятся контролировать прессу и «объявляют преступлением разговоры, а тем более публикации на политические темы». «Письма Катона» сделали это центральной темой, развивая прежние выступления Тренчарда и Гордона против коррупции и абсолютизма, а также их представление о правителях как о всего лишь «доверенных лицах народа». «Честные правители» приветствуют критическую оценку. «Только порочные правители страшатся того, что о них говорят»: свободы слова боятся лишь продажные и виновные, ибо ее цель – удержать власть имущих от злодеяний. Без свободного общения, полагал Тиндал, «никакая другая свобода не может быть гарантирована» – «обеспечьте свободу печати, а она уж обеспечит все прочие свободы». Тренчард и Гордон подхватили эту мысль и многократно усилили ее. «Свобода слова как неотъемлемая часть гражданских свобод» – так назывался программный очерк Гордона, где свобода слова провозглашалась «великим оплотом Свободы».

Главный вывод Катона гласил, что даже публикация клеветы – это «зло, проистекающее из гораздо большего блага… Лучше получить множество пасквилей, чем посягнуть на свободу печати». Это утверждение намеренно провоцировало споры. Со времен Античности мыслители считали клевету серьезным злом, отравляющим как личные отношения, так и политические дебаты, а потому подлежащим строгому наказанию. Мильтон неоднократно подчеркивал это, как и все последующие дискуссии. Оклеветать человека – все равно что убить его, предупреждал журнал The Spectator в 1712 г.: «Эта жестокая практика ведет к полному уничтожению правды и человечности». Пристальное внимание Тренчарда и Гордона к данному явлению (которому они посвятили целых три эссе) отражает его центральное место в современных им дебатах о свободе высказываний. Однако их основной ответ вновь сводился к отмахиванию от проблемы. Поскольку они рассматривали свободу слова как нечто идущее на пользу слабым и полагали, что «суждение народа… редко бывает неправильным», то даже пасквили в конечном счете выглядели полезными. «Их боятся и страдают от них лишь виновные», ибо они «почти никогда не вредят невиновному человеку и не приводят к серьезным заблуждениям». Даже если такое и происходит, то «случайное очернение невиновного» – приемлемая цена. В коммуникационной вселенной «Катона» клеветники всегда слабее своих жертв, а свобода слова важнее прав личности.

Действительно, общий посыл аргументации Тренчарда и Гордона состоял в том, что свободу слова нельзя ограничивать вообще. У них исчезает признание того, что некоторые идеи могут быть слишком ошибочными или опасными для распространения. Мимоходом они все же допускали, что зловредные сочинения порой способны «разжигать народное беспричинное недовольство, порочить и препятствовать лучшим начинаниям, а иногда провоцировать мятежи и восстания». Но и это того стоило. Раз за разом они возвращались к тезису о том, что преимущества свободы слова намного перевешивают опасности. Вторя Мильтону, публицисты утверждали, что порок и распущенность во всех сферах жизни неотделимы от добродетели и свободы. Для них, как искусных полемистов, любое ограничение было равносильно уничтожению свободы слова: «Нужно ли людям отрубать руки из-за того, что ими можно красть и убивать? Или вырывать языки, поскольку с их помощью лгут, богохульствуют или подстрекают к мятежу? Нет – если позволить людям свободно мыслить и говорить…»

…они могут рассуждать ошибочно, нечестиво или крамольно, порой делают это и в результате время от времени совращают и сбивают с пути невежественного и неосторожного человека; а если позволить им излагать мысли письменно, то зло может распространиться еще шире. Однако если запретить им делиться друг с другом мнениями и достижениями любым из этих способов, мир вскоре захлестнут варварство, суеверие, несправедливость, тирания и самое беспросветное невежество.

Таким образом, выбор стоял между всем и ничем. Свобода слова неизменно вела к просвещению; ее ограничение всегда предвещало варварство.

ДЕНЬГИ И МАНИПУЛЯЦИИ

Риторическая мощь теории Тренчарда и Гордона объяснялась настойчивым повторением спорных, но впечатляющих утверждений. Политики нуждаются в постоянном надзоре; народ неизменно прав; свободное слово способствует познанию; истина всегда побеждает ложь. Эта блестящая журналистская работа вскоре обрела статус непреложной мудрости: в наши дни ее положения стали общепринятыми.

Однако в момент появления эти броские заявления подверглись широкой критике – как за игнорирование острых проблем клеветы и политической дезинформации, так и за многочисленные внутренние противоречия. В начале 1720-х гг. не кто иной, как Мэтью Тиндал, всегда отличавшийся осторожностью в суждениях о свободе печати, больше других возмущался беспечным отношением Гордона и Тренчарда к опасности дезориентирования общества. В двух пространных рукописях и серии памфлетов мыслитель разобрал ложные утверждения и «бесконечные нелепости» «Катона-журналиста». Будем честны, говорил он: «Если народ способен верно судить как о вопросах истины, так и о свободе, почему же он повсюду оказывается их врагом?» С точки зрения Тиндала, и история, и текущие события слишком явно демонстрировали, что «обычные люди в любой критической ситуации поддаются страхам, а не полагаются на разум – они верят в нелепицы, раздувают панику и не задумываясь принимают решения, губительные даже для их собственного благополучия». Считать, будто народ всегда видит истину, – это безумие. Что же касается свободы, то лишь недавно просвещенные правители осмелились выступить «против гонений, вмешательства духовенства в мирские дела, а также гражданской и духовной тирании». И даже после этого «неисчерпаемые запасы человеческой глупости» продолжали противостоять гражданской и духовной свободе – как в Англии, так и везде.

Как едко подметил Тиндал, «Катон» выглядит настолько наивным и непоследовательным (то превознося народное суждение как непогрешимое, то признавая его непостоянство), что «либо он сам не ведает, что говорит, либо является гнуснейшим из лицемеров». Делая вид, будто он «рассеивает густой и обманчивый туман перед слабым взором», «Катон» на деле оказывается не более чем искусным теоретиком заговора, распространяющим безответственную и опасную ложь о мнимых правах народа, восхваляющим его «великую проницательность и прозорливость в суждениях» и постоянно намекающим на правительственные заговоры «с целью полного порабощения нас». Несмотря на бесконечные воззвания к свободе, истинным результатом «Писем Катона» стало «обольщение и введение в заблуждение недальновидных людей».

Таким образом, по иронии судьбы, Тиндал, первый серьезный защитник политической свободы слова, отверг