Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

Второй значимой переменой, усугубившей эту проблему, стало во многом непреднамеренное упразднение контроля текста перед публикацией. Отказ от этой практики в 1695 г. привел не только к всплеску религиозной полемики (опасной тенденции, которую парламент попытался обуздать, приняв в 1698 г. новый закон о богохульстве), но и к небывалому расцвету ежедневных и еженедельных новостных изданий, активно используемых политическими партиями. Прежде такая свобода печати и обращений к общественному мнению наблюдалась лишь в периоды политических потрясений, в частности в 1640-х гг., когда зарождающиеся идеи политической свободы слова изредка появлялись в печати. Теперь же это стало обычным делом. Английский политический дискурс быстро превратился в самый раскрепощенный и динамичный в мире.

Все это превратило свободу печати в новое модное словосочетание. В целом англичане начала XVIII в. приняли эти необычные обстоятельства как нечто неизбежное. Общество пристрастилось к полемическим газетам и памфлетам. Люди нередко гордились тем, что английская пресса стала свободнее, чем где-либо еще. Ее защитники постепенно начали трактовать конец контроля как естественное следствие революции 1688 г. – часть перехода от тиранического абсолютизма к более совершенной парламентской монархии. Например, в 1706 г. радикальный журналист Джон Татчин использовал этот патриотический аргумент для оправдания своих постоянных разоблачительных нападок на действующее правительство. Свобода выражения мнений, как объяснял он читателям своей газеты The Observator, олицетворяла превосходство английской свободы над французским «вассалитетом»:

…здесь мы осмеливаемся говорить и писать Правду, это неотъемлемая часть нашей свободы; там они не смеют высказывать или письменно излагать свои взгляды… мы не рабы ни телом, ни разумом. Мы дышим свободным воздухом, мыслим свободно, не чувствуем контроля ни над пером, ни над языком, и все же ограничены законом, поскольку не бывает беспредельной свободы.

Однако очевидным было не только то, что подобные аргументы зачастую служили личным интересам, но и то, что, как заметил в 1720 г. бывший коллега Татчина Даниэль Дефо, взрыв газетной активности породил волну «фальшивых новостей» – «подделок, клеветы и нелепостей», выдаваемых за факты. По замечанию Джонатана Свифта, искусство политической лжи достигло таких высот, что у простой реальности не осталось шансов: «Ложь летит, а Правда, хромая, плетется следом… Подобно человеку, придумавшему остроумный ответ, когда беседа уже свернула в другое русло или собеседники разошлись»[3]. Ни один комментатор начала XVIII в., рассуждая о свободе печати, не обходил вниманием «бедствия, проистекающие из злоупотребления ею при распространении информации о скандалах», откровенной лжи и выдумок.

К тому же, несмотря на отмену цензуры перед публикацией, правительство сохранило множество других способов контроля печати. И тори, и виги регулярно подтверждали законы против «распространения ложных новостей, издания неблагочестивых и подстрекательских материалов и пасквилей», как гласило королевское постановление 1702 г. За пределами этих двух свободных партий (которые, как и население в целом, демонизировали католицизм) маячила тень якобитов – тайных сторонников возвращения на престол свергнутого Якова II и его потомков, – организовывавших заговоры и серьезные восстания в 1715 и 1745 гг. В такой напряженной обстановке практически любую политическую критику могли счесть подстрекательской, даже в случае ее правдивости, а авторов и печатников частенько преследовали, арестовывали, отдавали под суд и заключали в тюрьму или даже казнили, как это случилось в 1693 и 1719 гг. с издателями якобитских трактатов. Вплоть до конца 1710-х гг. периодически предпринимались попытки восстановить предварительную цензуру в той или иной форме, а в 1737 г. новый закон о контроле над театрами окончательно изгнал политическую критику со сцены, предоставив правительству абсолютное право цензурировать пьесы и закрывать театры. На протяжении всей жизни Джона Локка (1632–1704) отстаиваемая им и другими мыслителями великая идея о том, что истина рождается в свободных дебатах, ограничивалась в основном сферами научных изысканий и религиозной терпимости, да и там оставалась спорной.

Реальной юридической или философской доктрины политической свободы слова попросту не существовало. Труды по политической теории не касались этой концепции, и даже радикальные авторы проявляли мало интереса к определению ее принципов. В лучшем случае, подобно Татчину и Дефо, они проводили нечеткое разграничение между «свободой печати», считавшейся благотворной, поскольку позволяла обсуждать публичную политику, и «вольностью» или «разнузданностью», которые подлежали наказанию за распространение вредных идей, клеветы или лжи. Хотя это различие обсуждалось бесконечно, оно оставалось, по сути, вопросом субъективного суждения. В 1640-х гг. ряд сочинений лидеров так называемого движения левеллеров наметил контуры принципиальной теории политической свободы печати. То же самое можно сказать и о некоторых пересказах «Ареопагитики» Мильтона в конце XVII в. Однако ни одно из этих замечаний не вылилось в полноценную доктрину политической свободы слова, в отличие от тщательно проработанной теории свободы религиозных высказываний.

Из тех немногих теоретиков свободы слова до 1720 г., кто вообще затрагивал политическую, а не религиозную сферу, дальше всех продвинулся юрист-деист Мэтью Тиндал. В 1698 г. он представил свободу выражения мнений не только как духовное, но и как гражданское и естественное право, гарант политической и религиозной свободы, правда лишь вскользь, в рассуждении о свободе совести. Большинство современных ему критиков сочли это словоблудием. Для них национальный парламент оставался надлежащим хранителем прав народа и единственным законным форумом для свободы слова. Неограниченный выпуск печатных изданий нес не свободу, а хаос безудержных оскорблений, искажений и сбивающей с толку, невежественной критики. Никакие естественные права личности не могли превалировать над правами общества: сохранением мира, порядка и согласия. Когда в 1704 г. Татчин был осужден за подстрекательскую клевету, лорд – главный судья сэр Джон Холт отверг его «благовидные предлоги защиты прав и свобод народа», разъяснив присяжным: даже если Observator не порочила никого из министров, с подобными нападками нельзя мириться, поскольку, если авторов и печатников не наказывать «за внушение людям дурного мнения о правительстве, никакое правительство не сможет существовать… это всегда считалось преступлением». Эта формулировка стала знаменитой, хотя и спорной правовой максимой. Она основывалась на предыдущих постановлениях Холта, из которых следовало, что решать, являются ли написанные слова клеветническими, должны судьи, а не присяжные; и что написание таких слов всегда преступно, даже если они не публикуются, не имеют злого умысла или фактически являются правдой.

В результате свобода печати осталась лишь пустой, циничной фразой: политики любили трубить о ней, находясь в оппозиции, но, придя к власти, неизменно попирали ее. Как отмечают современные историки, «нет ничего более далекого от истины, [чем утверждение], что начало XVIII в. стало свидетелем появления свободы печати». Сама ее идея была немыслима: у людей, по сути, отсутствовали интеллектуальные инструменты, «не было языка, чтобы оправдать свободу печати».

ВЛИЯНИЕ ЖУРНАЛИСТИКИ

Именно поэтому заявления Тренчарда и Гордона о свободе слова казались столь неординарными. Они были беспрецедентными во всех