Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

стоящим выше «другим видом людей». Рабы же, напротив, представляли собой лишь «скот», поскольку «те, с кем обращаются как со скотом, склонны вырождаться в скотов». Он никогда не различал вассалов тиранов и подданных римлян и других «свободных» обществ, подобных его собственному. В глубоко иерархической культуре, где «раб» мог означать и человека, находящегося в чьей-то собственности, и жертву тирании или просто морально недостойную личность, несложно было перейти от представлений об английском превосходстве к презрению к угнетенным, рабским нациям, а затем и к предположению, что некоторые народы или отдельные личности рождены стать рабами. Алджернон Сидни, герой Тренчарда и Гордона, был среди тех, кто считал само собой разумеющимся, что «Аристотель и другие мудрецы называли рабами по природе низменных азиатов и африканцев из-за безразличия к своей свободе или неспособности управлять собой и считали их немногим отличающимися от животных».

«Письма Катона» также неоднократно утверждали, что несвободное правление – это разновидность рабства, которое развращает даже самих тиранов («Правитель рабов сам раб, самый большой и самый худший из них»), и при этом походя оправдывали работорговлю и даже изображали ее как подспорье в обеспечении английских свобод. В одном из хвалебных выступлений Тренчарда, посвященных политической свободе, превозносились трудолюбивые «английские плантаторы в Америке, [которые] помимо содержания себя и в десятки раз большего числа негров» добиваются процветания своей родины: «Все это блага свободы». В другом одобрялись экономические выгоды «колоний в подходящем климате, занимающихся надлежащим делом… особенно многих наших колоний в Вест-Индии», жители которых уравновешивали свой экспорт импортом товаров «для себя и своих рабов». Эти отрывки опирались на аргументы старого знакомого Тренчарда и Локка, бристольского купца и вест-индского торговца Джона Кэри, который в своем известном «Очерке о положении Англии» (1695) восторженно отзывался о работорговле как о «лучшем виде торговли в королевстве» и призывал к ее расширению, учитывая дешевизну африканских рабов и продуктивность рабского труда на плантациях в странах Карибского бассейна и Северной Америки.

У создателей «Писем Катона» были и личные связи с работорговлей. Тренчард служил колониальным администратором в Ирландии и вкладывал деньги в Компанию Южных морей, которая занималась торговлей рабами. Его поместье, где создавались многие из «Писем», в итоге оказалось в руках миллионера, нажившего состояние на ямайских рабовладельческих плантациях. Прежде чем стать писателем, Гордон сам едва не эмигрировал на Карибы: в 1713 г. его тогдашний покровитель, первый министр Роберт Харли, активный пропагандист работорговли, предлагал ему отправиться в Ост– или Вест-Индию в качестве шпиона. В 1719 г. книга Гордона «Скромное извинение за пастора Альберони» – сатирический бестселлер, положивший начало его литературной карьере, – стала одной из первых книг, переизданных на Ямайке. Все трое его детей так или иначе участвовали в делах империи. В 1740 г. его младший сын Билл отправился в Индию на корабле Ост-Индской компании. Десятилетием позже двое других его детей эмигрировали на Ямайку, самую прибыльную колонию Британии, богатый, жестокий эпицентр бесчеловечной торговли. Дочь Патти вышла замуж за сахарного плантатора и стала хозяйкой (по выражению ее мужа) сотен «негров, мулов, лошадей и коров», а также прочего имущества. Ее брат Том, адвокат и мировой судья, тоже в итоге превратился в богатого и влиятельного владельца большого числа рабов, самого ценного из которых он назвал Катоном. В 1760 г. Том поддержал кровавое подавление восстания Тэкки, крупнейшего восстания рабов, с которым когда-либо сталкивалась Британская империя. Он всю жизнь защищал интересы рабовладельцев и принципы рабства и стал главным судьей Порт-Ройала, генеральным прокурором Ямайки, членом ассамблеи и правящего совета.

Ямайка была одним из главных центров книгопечатания в англоязычном мире XVIII в.: Том Гордон собрал библиотеку из 2000 томов. Надо полагать, «Письма Катона» перепечатывались во многих местных газетах и ввозились в виде книги, как это происходило на Американском континенте, хотя сохранившиеся свидетельства слишком скудны, чтобы точно сказать, насколько популярными они стали в Карибском регионе. Однако их расистский подтекст, несомненно, приобрел дополнительную силу после переноса через Атлантику. В Америке тех времен идеология свободы слова подкрепляла господство белой расы.

Для белых мужчин-колонистов XVIII в. свобода слова была как мощным политическим идеалом, так и практическим маркером их превосходства над другими. Соблюдение законов подтверждалось с помощью устных ритуалов (таких как принесение присяги, дача показаний, произнесение речей или официальное обсуждение), из которых автоматически исключались менее значимые человеческие существа. Это касалось женщин, евреев, католиков и квакеров, а также всех с другим цветом кожи. Слова мулатов, индейцев и свободных негров были менее весомыми, чем слова белых, а массовое затыкание ртов чернокожим было центральным элементом самого рабства.

Действительно, расовый подход к высказываниям был принципиальным моментом в определении самого человечества в XVIII в. То, что красноречие африканцев доказывает их равенство, стало одним из аргументов, которые настойчиво выдвигали критики рабства. Однако другие белые настаивали на обратном – что высказывания чернокожих по своей природе неполноценны. Среди тех, кто поддерживал такую позицию, был философ Дэвид Юм. В 1753 г. в попытке доказать, что чернокожие по умолчанию ниже белых, Юм отмахнулся от казавшегося противоречащим этому примера из Вест-Индии: «На Ямайке действительно говорят об одном негре как о человеке умном и образованном; но, скорее всего, им восхищаются за весьма скромные достижения – как попугаем, который отчетливо произносит несколько слов». Голос чернокожего не может быть более значимым, чем крики животного.

Утверждение Юма стало необычайно популярным: оно сделало его уважаемым авторитетом для белых шовинистов XVIII и XIX вв. Хотя Юм не назвал имени, объектом его презрения был свободный чернокожий ямаец Фрэнсис Уильямс, который получил образование в Англии, прославился как искусный поэт, сочинявший на латыни, и сам владел рабами. В начале 1720-х гг. Уильямс жил в Лондоне и, несомненно, был знаком с «Письмами Катона» – осенью 1721 г. Томас Гордон даже упомянул о нем в одном из них как о «талантливом джентльмене… чернокожем», отвергнутом Королевским научным обществом из-за цвета кожи. Поколением позже Уильямс и сын Гордона Том были товарищами по высшему обществу тогдашней столицы Ямайки, Спаниш-Тауна.

Современные описания Гордона-младшего часто подчеркивали его риторическое мастерство: он «славился умением вести словесные баталии», был «самым искусным оратором», «красноречие слетало у него с языка». О том, что он произносил «очень трогательные» речи при вынесении смертных приговоров, сообщалось даже в далеком Бостоне. Как гордый и уверенный в себе наследник Томаса Гордона и как ведущий колониальный юрист и политик, он, подобно своим британским и североамериканским коллегам, считал само собой разумеющимся, что свобода слова является краеугольным камнем гражданских свобод.

Уильямс тоже был юридически грамотен, уверен в себе и красноречив. Однако именно те качества, которые считались достойными восхищения у белого человека, оказывались неуместными у чернокожего. Поскольку белые жители Вест-Индии всеми силами старались сделать различие между рабством и свободой