Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

Именно поэтому Бенджамин Франклин и его брат Джеймс неоднократно перепечатывали их в начале 1720-х гг., когда их газета The New-England Courant столкнулась с претензиями со стороны совета провинции Массачусетс. Так же поступал и Эндрю Брэдфорд, чья The American Weekly Mercury, первая газета Филадельфии, придерживалась схожей популистской позиции. Десятилетие спустя, в 1733 г., группа нью-йоркских торговцев и юристов, выступавшая против нового напористого губернатора Уильяма Косби, решила выпустить газету с целью разжигания антигубернаторских настроений и создания противовеса подконтрольной правительству – New-York Gazette, которую печатал отец Брэдфорда, Уильям. Антигубернаторская клика наняла бывшего подмастерья старшего Брэдфорда, печатника Джона Питера Зенгера, для выпуска того, что стало первым откровенно партийным средством массовой информации в Америке, – The New York Weekly Journal.

Последовавшая за этим газетная война между Gazette и Journal, которая привела в итоге к суду над Зенгером, стала основополагающим моментом американской идеологии свободы печати. Аргументы, касающиеся политических высказываний, которые там фигурировали, не были оригинальными: они повторяли английские дебаты, начатые Катоном, в 1720–1721 гг. и уже препарированные ведущей лондонской оппозиционной газетой конца 1720-х – начала 1730-х гг., The Craftsman. Разница заключалась в том, что в Америке утверждения Тренчарда и Гордона обрели гораздо большее влияние, чем в Англии, – даже Gazette была вынуждена признать их авторитетность. В 1735 г. присяжные сняли с Зенгера обвинение в публикации «подстрекательской клеветы», следуя новой логике идеалов «Катона» (гласивших, что правда не может быть клеветой и что присяжные могут судить об этом), а не букве закона. Благодаря постоянным комментариям, цитированию и переизданию идеи Тренчарда и Гордона обрели самостоятельную жизнь, став частью общепринятой американской политической и правовой мысли. Спустя несколько десятилетий они повлияли на положения о свободе слова и печати, которые большинство восставших колоний включили в свои декларации прав в период между 1776 и 1784 гг., а затем и на формулировку самой Первой поправки.

Человеком, внесшим наибольший вклад в популяризацию идей Катона в Северной Америке, был юрист Джеймс Александер, основатель и ведущий автор The New York Weekly Journal. Гордон и Тренчард стали его главными интеллектуальными вдохновителями. Первый номер газеты открывался пространным эссе о свободе печати, написанным якобы самим Катоном, в котором он, отдавая дань уважения Гордону, адаптировал аргументы своих героев для «колоний и плантаций». «Правда всегда восторжествует над ложью, – заявлял он. – И только тираны и предатели стремятся ограничить печать, ибо ни один народ, древний или современный, не терял право открыто говорить, писать или публиковать свои мысли, не утратив вслед за этим свободу в целом и не став порабощенным. СВОБОДА и РАБСТВО! Как прекрасно одно! Как отвратительно и мерзко другое!» Неделю за неделей Александер перепечатывал колонки Гордона и Тренчарда о свободе слова и клевете, сопровождая их собственными комментариями. Когда Косби арестовал Зенгера, Александер немедленно перепечатал статью «Катона» в защиту свободы слова, а Льюис Моррис – младший (сын его главного соратника, влиятельного адвоката Льюиса Морриса – старшего) продекламировал ее в законодательном собрании штата. «Это настоящее рабство, и здесь нет никакой клеветы», – отзывался Александер в частном порядке о своих нападках на губернатора. Хотя оправдание Зенгера, в принципе, не изменило закон, оно, безусловно, укрепило свободу печати в колониях, а памфлет Александера 1736 г. с описанием этого дела стал самым известным американским документом начала XVIII в. в защиту либертарианских идеалов свободы слова.

«Каждый человек, предпочитающий свободу, а не жизнь в рабстве, будет благословлять и чтить вас», – обращался к присяжным адвокат Зенгера. Вполне возможно, когда он говорил это, в зале присутствовали и чернокожие, поскольку рабы составляли пятую часть населения Нью-Йорка. Наряду с постоянными призывами к свободе и осуждением рабства The New York Weekly Journal – и большинство американских газет – регулярно публиковала объявления о продаже рабов. Как и другие колониальные печатники, Зенгер иногда выступал в роли посредника в таких сделках. Не исключено, что он сам владел рабами и торговал ими, а также использовал их в качестве рабочей силы при выпуске и распространении газеты. Когда тираж Journal публично сжигался по приказу губернатора, эту задачу выполнял чернокожий раб. Джеймс Александер, иммигрант из Шотландии, сам владел чернокожими ньюйоркцами и помогал своему сыну стать активным перевозчиком и торговцем африканскими рабами. Льюис Моррис – старший, потомок карибских плантаторов и столь же преданный читатель «Писем Катона», был крупнейшим рабовладельцем в северных колониях. Даже называть такое постоянное пересечение рабства и свободы парадоксом, как это обычно делают американские историки, значит приукрашивать правду. Содержание других людей в неволе совершенно не противоречило взглядам первых белых американцев на свободу слова или действий. Александер, один из богатейших людей Нью-Йорка, с презрением говорил о распущенности и наглости рабов, которые трудились вокруг него. Негры, как однажды предупредил Моррис-старший своего сына, – закоренелые воры, глупые и самонадеянные, они не способны заботиться о себе и говорить от своего имени.

Дети Томаса Гордона ежедневно во времена жизни в Вест-Индии демонстрировали, что свобода слова в их понимании была расистской идеологией. Можно только предполагать, одобрил бы сам Гордон такую интерпретацию своих сочинений. Ни он, ни Тренчард никогда не пересекали Атлантику. А вот Элизе Добре это сделал.

Осенью 1722 г. весь мир лежал у его ног. Всего через несколько дней после тайной передачи прав собственности на The London Journal правительству Добре и его новая жена с гордостью крестили своего первого ребенка, Мэри. Элиша (как он называл себя по-английски) наслаждался своей близостью к коридорам власти и использовал доходы, чтобы основать торговый банк в Сити – семейное дело, к которому его готовили «с младенчества». Однако, несмотря на свободное владение французским, красивый почерк и умение вести счета, в бизнесе он оказался не слишком успешным, довольно быстро обанкротился и был вынужден переехать с женой в более дешевое жилье. К этому времени у них появились еще дети. В поисках выхода Добре попытался поправить свои дела с помощью хитрого плана по перечеканке валюты Гернси. Но прежде чем младшему ребенку исполнилось два года, он не выдержал. Оставив семью, Добре отправился в Америку.

Возможно, у него были там какие-то связи, поскольку его родственники занимались куплей-продажей плененных африканцев. Эквиано упоминает в своей автобиографии, что его впервые привезли в Англию на принадлежавшем им судне. Как бы то ни было, Добре направился в Чарльстон, Южная Каролина, столицу континентального рабства, и попытался заняться торговлей. Дела у него шли неважно. Вскоре он вынужденно бежал на юг, в свежеиспеченную колонию Джорджия, на неосвоенную границу британских поселений. Однако через несколько дней после прибытия в