Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

синонимом различия между людьми с темной и светлой кожей, их глубоко раздражало то, что (как жаловался один из ведущих плантаторов) Уильямс «не имел скромности молчать» и вместо этого публично настаивал на том, что цвет кожи не имеет отношения к интеллекту. «Добродетель и понимание, – писал он, – не имеют цвета; нет цвета ни в честном уме, ни в искусстве». Не имея права из-за своего цвета кожи заниматься юридической практикой или занимать государственные должности, Уильямс открыл школу для свободных чернокожих детей и стал учить их чтению, письму, латыни и математике. Белые жители Ямайки неоднократно пытались заставить его замолчать, но никогда не добивались полного успеха. Когда в 1730 г. правительство острова приняло закон, ограничивающий его юридические права (как опасно дерзкого негра), Уильямс обратился к имперским властям в Англии с просьбой отменить его и добился успеха. Он знал, что восприятие слов и их сила зависят от аудитории, а не только от автора.

Именно из-за отождествления свободы слова с превосходством белой расы колонисты прилагали столько усилий для затыкания ртов порабощенному населению. В 1748 г. сама мысль о том, что порабощенные ямайцы могут законно жаловаться на жестокое обращение, была настолько отвратительна белым поселенцам острова, что вдохновила их на создание сатирической «Петиции чернокожих рабов», форма и содержание которой подчеркивали опасность идеи о том, что рабы могут писать и высказываться в свою защиту. Рабам обычно не разрешалось читать или писать. Обучение их грамоте было ужасной ошибкой, отмечал лондонский судья сэр Джон Филдинг после восстания Тэкки, – знакомство с такими «прелестями свободы» напрямую ведет к «восстаниям, которые недавно принесли столько бед жителям и плантаторам на островах Вест-Индии». Вместо этого порабощенных клеймили и принудительно меняли их имена. Их высказывания контролировались, за них часто наказывали и в буквальном смысле затыкали рты. Молодой африканец Олауда Эквиано, привезенный на виргинскую плантацию в середине 1750-х гг., был напуган видом чернокожей прислуги в железном наморднике, «который так плотно закрывал рот, что она едва могла говорить». Некоторые рабовладельцы заказывали подобные приспособления в Лондоне, другие импровизировали, создавая собственные орудия пыток. На Ямайке во времена Тома и Патти Гордон надсмотрщик Томас Тислвуд иногда заставлял одного раба «испражняться» в рот другому, а затем «вставлял кляп, пока рот был полон, и заставлял носить его четыре или пять часов».

Однако даже в таких условиях крайнего насилия и несвободы голоса порабощенных мужчин и женщин по-прежнему звучали, а их речи были вездесущими и потенциально подрывными. Высказывания выступали самым распространенным способом подтверждения или оспаривания границы между свободой и рабством. В этом смысле даже слова порабощенных были свободными: хотя свобода слова теоретически трактовалась в категориях исключения, практику свободного высказывания было гораздо труднее ограничить. И высказывания чернокожих постоянно питали их сопротивление. На одной лишь Ямайке крупные восстания с участием сотен, а иногда и тысяч рабов отмечались в 1673, 1676, 1678, 1685–1687, 1690, 1745, 1760, 1766, 1776, 1791–1792, 1808, 1815, 1819, 1823–1824 и 1831–1832 гг., а в 1728–1739 и 1795–1796 гг. бушевали полномасштабные войны между поселенцами и беглыми рабами, которые контролировали полуавтономные горные районы острова. Как признавали британцы, чернокожие сообщества тоже придавали большое значение клятвам, речам и заклинаниям как в общении между людьми, так и во взаимодействии со всемогущим миром духов. Лишение возможности говорить сродни убийству, предупреждала пословица народа акан: несправедливое лишение голоса другого было тяжким преступлением. По этим причинам рабовладельцы были зациклены на разговорах рабов. Они никогда не могли полностью контролировать их, но боялись их способности объединять и вдохновлять – ведь, как все знают, неповиновение, заговоры и бунты начинаются с клятв и шепота.

Несмотря на глубокое неравенство власти в колониальных обществах, усилия по расовому ограничению свободы высказываний постоянно подрывались неповиновением цветных. Подобно тому, как женщины, участвуя в публичных дебатах, опровергали дискриминационное утверждение о том, что свобода слова – исключительная прерогатива мужчин, так и угнетенные народы рабовладельческих обществ, отстаивая право на свободу устного и письменного слова, бросали вызов попыткам колонизаторов считать их голоса неполноценными. Задолго до того, как в 1780-х гг. Эквиано направил свое перо против работорговли, его изречения неоднократно вызывали недовольство белых угнетателей: «Меня упрекали, что я слишком хорошо изъясняюсь по-английски. Я отвечал, что охотно верю в это». Порабощенные мужчины и женщины постоянно высказывались, чтобы отвергнуть правила рабства, утвердить собственную идентичность, обрести больше свободы действий. Восставшие рабы использовали силу слова и даже перед лицом смерти дерзко выступали против превосходства белых. Фрэнсис Уильямс отказывался молчать. Один из его любимых учеников, молодой свободный чернокожий по имени Браун, использовал свое умение писать, чтобы подделывать пропуска для беглых рабов. Так же в начале 1730-х гг. поступали двое белых мальчиков-слуг («один по имени Джон Дон или Дан… другой Чарльз»), которые помогали ямайским повстанцам.

Ничто из этого не может претендовать на явно сформулированный альтернативный идеал свободы слова. Мы видим здесь скорее то, как цветные люди и их сторонники переосмысливают общее понятие свободы, а не занимаются поиском эквивалентной теории в отношении слова или печати, по крайней мере до последней четверти XVIII в.[4] И все же влияние этих подрывных выступлений было глубоким. Бесчисленными, по большей части незафиксированными действиями они дестабилизировали усилия белых закрепить иерархию высказываний, свободы и расы.

ПЕЧАТНОЕ СЛОВО И ВЛАСТЬ

Сила слова не является чем-то само собой разумеющимся. Она зависит от автора, аудитории и способа доставки. Устные высказывания могут быть такими же убедительными, как и рукописные документы. Однако с момента изобретения печати именно средства массовой информации стали играть ведущую роль. Чтобы понимать природу свободы слова в любую эпоху, нужно учитывать и этот факт. Чьи голоса усиливаются, как и почему? Влияние средств массовой информации никогда не бывает равномерным.

Как мы видели в предыдущей главе, возвышенная теория свободы слова Гордона и Тренчарда намеренно умалчивала о всепроникающем влиянии денег на авторов и издателей, а также о роли средств массовой информации в целом, рассматривая все виды коммуникации – устные, письменные и печатные – как равные в своей основе. Их собственные действия при этом говорили о другом. Как и действия их издателя Добре, сначала поощрявшего, а затем зажимавшего политическую критику. Показательными были и судьбы – как его самого, так и газетной колонки «Катона» в Америке.

Поразительная популярность «Писем Катона» в Америке началась с их канонизации первыми колониальными газетами. Если в 1719 г. в Северной Америке существовала всего одна газета, то к 1733 г. их насчитывалось уже не меньше десятка. В колониальном контексте, где авторы из метрополии пользовались особым авторитетом, а чувствительность к печатной критике была повышенной, эссе «Катона» о свободе слова стали готовым инструментом защиты политической