Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

его так: «Идея как субъект должна отличаться по своему способу бытия от других идей. Другими словами, она должна иметь свою собственную, индивидуальную реальность, должна быть автономным центром собственного бытия, должна осознавать себя и, следовательно, быть Личностью». И Кожев добавляет: «Отношения между идеями – это также отношения между носителями. Каждый носитель идеи есть личность»[33].

Эта странная идея играла ключевую роль в философии Соловьева и оказала сильное и продолжительное влияние на русскую философию XX века. Ясно, что Соловьев почерпнул концепцию живого мира идей из чтения Платона. Но он не заимствовал платоновскую концепцию вечных идей, а скорее воспользовался структурой диалогов Платона как моделью для своего метафизического мира идей: каждый участник платоновских диалогов представлял свою идею, которая была прямым выражением его личности, – и так же Соловьев понимал мир идей как таковой. Другим источником такого понимания идей и их живых носителей послужили для Соловьева романы Достоевского, основанные на той же платоновской модели. Каждый герой Достоевского выступает носителем определенной идеи и пытается реализовать ее в вербальном и практическом противостоянии своему социальному окружению.

Этот мир живых идей, или, если угодно, метафизическое человечество, Соловьев называл «Софией» – гностическим, мистическим именем божественной мудрости. Для Соловьева София – не абстрактное понятие, а реальное единство мира живых идей. Эти живые идеи суть идеализированные люди – идеализированные не в том смысле, что они представляются лучшими, чем они есть на самом деле, а потому, что рассматриваются в первую очередь как носители определенных идей (взглядов, мировоззрений, идеологий). Можно сказать, что тело Софии состоит из всех возможных жизнеформ – личностей, воплощающих все возможные человеческие идеи и точки зрения. Историческое человечество в каждый момент своей эволюции воплощает лишь фрагмент тела Софии. София – живое априори всего человеческого знания. В то время как гуманитарные науки изучают и интерпретируют конкретные моменты человеческой истории и, следовательно, конкретные конфигурации жизнеформ и соответствующих идей, тело Софии включает их все, в том числе виртуальные жизнеформы и идеологии, которые никогда не были и, возможно, никогда не станут частью реальной человеческой истории. Только Богу под силу познать Софию, человечество же может лишь стремиться к такому знанию. А знание Софии – это единственное истинное знание, поскольку оно является не просто позитивистским знанием природы, а истинным знанием Другого (Другого относительно Бога), в котором пребывает человечество во всех своих возможностях, как сумма всех возможных человеческих идей и жизнеформ.

Между Богом и Софией существуют отношения любви – они, по словам Кожева, составляют идеальную пару[34]. Будучи чистым самосознанием или чистым ничто, Бог нуждается в признании Софии: Он жаждет желания Софии. Однако история любви между Богом и Софией не безоблачна. Как пишет Соловьев, в какой-то момент вечности или времени (в этом контексте трудно провести различие между ними) София покинула Бога и теперь проходит долгий процесс возвращения к Нему. Дисгармония в эмпирическом человеческом мире, по Соловьеву, в конечном счете восходит к этому падению Софии, которое привнесло хаос и раздор в метафизическое – и, соответственно, также в эмпирическое – человечество. Когда люди борются между собой не за свои «животные» или «природные» потребности, а за свои идеалы, верования и убеждения или, как сказал бы Кожев, за свое признание, то эта эмпирическая борьба отражает борьбу и конфликты внутри метафизического человечества. А борьба внутри метафизического человечества есть следствие Падения Софии – ее отдаления от Бога. Человеческие жизнеформы вступили во взаимный конфликт, явившийся, так сказать, результатом их «смещения». В изначальном теле Софии все человеческие верования, убеждения, религии и идеологии сосуществуют в гармонии, потому что все соответствующие личности имеют каждая свое определенное место и не мешают друг другу. Однако, если эта гармония искажена, индивидуальные жизнеформы вступают в конфликты, в которые вовлекаются также эмпирические люди, эти жизнеформы разделяющие. По словам Соловьева, человеческую историю можно понимать как отражение медленного возвращения Софии к единству с Богом. Это возвращение не означает, что какие-то идеологии победят другие. Каждая идеология – вместе с ее человеческими носителями – найдет свое место в гармоничном целом.

В самом деле, если предположить, что каждая идея есть идея другого человека с другой жизнеформой, то невозможно сказать, что та или иная идея неверна и должна быть отвергнута: даже если эта идея неверна для меня, она принадлежит кому-то другому и составляет неотъемлемую часть другой жизнеформы. Следовательно, отвергнуть идею означает объявить войну другой жизнеформе. Ненасильственное обсуждение, способное привести к принятию или отклонению тех или иных идей в соответствии с их «истинностью», – не более чем иллюзия. Не существует нейтральных идей, которые могли бы быть объективно верными или неверными. Никакая идея не может быть принята как истинная или отвергнута как ложная – идею можно только понять, то есть согласовать с конкретной жизнеформой ее реального или потенциального носителя. Столь тесная связь между идеями и соответствующими им жизнеформами означает, что никакое честное и мирное соревнование идей непредставимо. Если я отвергаю определенную идею, значит, я отвергаю также носителя этой идеи и его жизнеформу. Всякое столкновение идей ведет к войне между их носителями. Идеи следует не принимать как истинные или отвергать как ложные, а признавать – то есть уважать их как проявления определенных форм человеческой жизни. Поскольку каждая такая жизнеформа есть часть Софии, она должна найти свое место в обществе, которое стремится приблизиться к софийному единству как своей идеальной форме.

Понимание идей как соответствующих определенным жизнеформам недалеко от понимания их как соответствующих определенным классам и социальным группам. Другими словами, эта странная идея связывает Соловьева с марксизмом и многими другими, более поздними философиями и теориями культуры. Ведь марксизм также отвергает возможность нейтральных идей – все идеи имеют определенное классовое происхождение. Конечно, марксизм – это революционная философия; он не боится разрешения идеологического конфликта посредством революционной войны, которая приведет к уничтожению буржуазных жизнеформ вместе с соответствующими им идеями. Однако Соловьев стремится оставаться верным Софии, а она включает в себя все жизнеформы – прошлые, настоящие и будущие. Так что его программа – не революционная, а реформистская. Соловьев хочет реформировать институты общества, в котором живет, дабы они признали легитимными все возможные идеи и жизнеформы. В этом смысле его отношение к политике очень близко к тому, что сегодня обычно называют «политикой идентичности». Политика идентичности тоже объясняет различия между отдельными идеями и культурными установками указанием на различия в идентичностях их носителей – гендерных, расовых и т. д. Подобно соловьевской софиологии, политика идентичности направлена не на устранение «доминирующих» идентичностей, а на признание