Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

между философией и теологией. Он называет теологическими любые формы мышления, которые так или иначе апеллируют к «откровению» (включая теории «подсознания»). Истинно философские дискурсы – те, которые могут разделяться всеми людьми в нормальных условиях (а не в состояниях экстаза, наития и т. д.)[53]. Следует предположить, что на все философские вопросы есть ответы и все мы можем достичь абсолютной мудрости. Утверждая, что некоторые вопросы не имеют ответов, мы открываем путь «теоретическому скептицизму, моральному нигилизму и политическо-социальному анархизму»[54]. Конечно, чтобы признать возможность достижения абсолютной мудрости, философу требуется определенная интеллектуальная дерзость. Гегель был первым философом, который считал, что люди могут ответить на любой мыслимый вопрос. Однако он также считал, что мудрость не может быть результатом отдельного мышления конкретного философа; это – результат коллективных исторических усилий всего человечества. В конце этих исторических усилий каждый человек должен обрести способность понять свое место в мире.

Здесь Кожев делает решительный ход: он пишет, что единственная современная философия, унаследовавшая этот гегелевский проект, – это марксизм-ленинизм-сталинизм. Кожев отмечает, что сразу после Октябрьской революции в России стали говорить о «сознательных пролетариях» и «сознательных гражданах». А идеал самосознания – платоновско-гегелевский. Поэтому идеал истинной философии совпадает с целью революционно-социалистического движения. Интересно, что в качестве примера истинного самосознания Кожев приводит женское движение: благодаря этому движению, пишет он, женщины обрели самосознание и способность понимать себя – вместо того чтобы принимать за истину своего существования мнения мужчин, относящиеся не к реальным, а к вымышленным женщинам[55]. Далее Кожев замечает, что революционный социализм в его сталинской версии отвергает всё, что имеет религиозное происхождение, – например, «священные права личности» или «священное право собственности» – и подчеркивает, что эти права могут быть только провозглашены, но не рационально обоснованы[56]. А в коммунистическом обществе всё, что не получает рационального обоснования, будет отвергнуто. Но возможно ли построение коммунизма – и, следовательно, общества тотальной рациональности и самосознания?

Тут Кожев делает следующий важный ход. Он говорит, что Сталин отвечает (причем положительно) на эти вызовы своей концепцией социализма в одной отдельно взятой стране. Кожев видит в этом ответе главное теоретическое достижение Сталина и занимает сторону Сталина в его полемике с Троцким. Решение построить социализм в отдельной стране, пишет Кожев, выводит коммунизм из туманного исторического будущего в сферу непосредственной практической реализации, после чего он может быть расширен и на другие страны. В то же время Кожев выступает не столько против Троцкого, сколько против европейской социал-демократии, которая отодвигает социализм в далекое будущее, так что его достижение становится бесконечной задачей – подобно религиозным философиям, для которых бесконечной задачей является достижение мудрости. Кожев пишет: «Но не стоит задерживаться надолго около этого политического трупа. Социал-демократы быстро сходят с исторической сцены и – будем надеяться – никогда на нее не вернутся»[57]. Кожев открыто отвергает эволюционный, реформистский путь к социализму, который, как он подчеркивает, часто был религиозно мотивирован. И он приходит к выводу, что только марксизм-ленинизм-сталинизм разделяет гегелевский идеал мудрости. Мудрость есть не что иное, как образ жизни в коммунистическом обществе, основанный на рациональности и самосознании всех его членов.

Снова и снова Кожев подчеркивает, что философия – это не личное дело отдельного философа. Философ нуждается в признании, а чтобы его завоевать, он должен быть бесстрашным и готовым сказать то, что должен. Но в конечном счете именно признание определяет статус философского мышления. Философия, как мы выяснили, есть желание – желание Софии, мудрости. Это желание остается чистым ничто, если оно не признано – если оно не обрело социальную форму. Как утверждает Кожев в своем тексте о Софии, признание должно быть коллективным, социальным и исходить прежде всего от государства. Можно подумать, что этот примат признания ведет к конформизму – к приспособлению философа к господствующим мнениям. Однако Кожев настаивает, что Гегель приходит к противоположному, революционному выводу: философ должен бороться за свой моральный идеал и изменять общество в соответствии с ним.

Переход от философского индивидуализма к философскому коллективизму, по словам Кожева, изначально происходит в христианской церкви и при ее посредстве. Все христиане, включая христиан-философов, должны исповедоваться в своих взглядах и деяниях священнику – и быть им признанными или отвергнутыми.

Действительно, достаточно заменить понятие «суда божья» (гегелевским) понятием «суда истории», то есть всего человечества, а понятия церкви и священника понятием («идеального») государства и представителями общественности, чтобы превратить эту христианскую концепцию в восходящую к Гегелю революционно-социалистическую концепцию марксизма-ленинизма-сталинизма и очутиться в самой гуще советской практики «общественного контроля», «отчета перед Партией», «обсуждения коллективом» и т. п.[58]

Нет сомнений, что Кожев имеет в виду московские показательные процессы 1930-х годов, основанные на предполагаемых признаниях жертв и глубоко потрясшие западную общественность. Похоже, Кожев понимает и легитимирует эти процессы как примеры борьбы за признание – опять же указывая на их христианские богословские корни. Советское государство предстает как светская версия христианской церкви, требующая исповеди от верующих. Однако Кожев настаивает на том, что истинные философы должны изрекать истину в любых социальных условиях, – требование, которое современному читателю напоминает тематизацию парресии Фуко. Но в качестве примера философа, который не боится говорить и действовать открыто, Кожев приводит не философа, противостоящего власти, а философа на вершине власти, а именно Сталина, «который не только всегда делает (как коммунист) то, что он говорит, но и всегда говорит (как философ) о том, что он делает»[59]. Действительно, на протяжении всей своей карьеры Сталин постоянно занимался самотолкованием и самооправданием. Он никогда не ссылался на какое-то личное видение или откровение. Напротив, он всегда взывал к признанию партией и советским народом. Однако и партия, и народ находились под строгим контролем, который не позволял им отвергнуть этот зов. Христианскую церковь и коммунистическую партию объединяет то, что оба эти института управляются властью, действующей за кулисами и манипулирующей общественным судом признания. На первый взгляд, Кожев игнорирует эту темную сторону общественного признания. Но в последующих частях «Софии» он фактически становится на сторону противников власти.

После рассмотрения Декарта и Спинозы и их преодоления Гегелем Кожев переходит к критике понимания истины как рационального и убедительного дискурса, апеллирующего к очевидности. Тезис Кожева прост: то, что очевидно для одних, неочевидно для других, а то, что убедительно для одних, неубедительно для других. Это касается и научного, эмпирического знания: его тоже можно легко оспорить. Таким образом, Кожев предлагает «техницизм» в качестве альтернативы традиционному философскому рационализму и эмпиризму. Истина – это не отражение реальности как она