Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

«забытых» или дискриминированных идентичностей, что делает ее не революционной, а реформистской. Цель этой политики – установить совершенное управление обществом, которое было бы способно признавать все формы человеческой жизни и тем самым, как сказал бы Соловьев, навести порядок в теле Софии, всё еще страдающем от своего грехопадения.

Итак, Соловьев видел цель своей жизни в том, чтобы помочь Софии в ее возвращении к Богу. Слово «философия» он толкует как «любовь к Софии». Вслед за гностической, мистической традицией Соловьев говорит о Софии как о воплощении божественной мудрости. Задача философа – не просто возлюбить Софию, но и обрести ее любовь – быть признанным ею. По мнению Соловьева, отношения между философом и мудростью должны быть взаимными: нет смысла любить мудрость, если мудрость не любит тебя. Такая односторонняя любовь была бы лишь формой безумия. И Соловьев верил, что добился любви Софии. Он пишет о трех свиданиях с Софией и ее любовных письмах, в которых она дает ему советы относительно его здоровья – София заботится о теле философа не меньше, чем о его душе[35]. Любовное отношение к Софии ставит Соловьева в положение Бога – точнее, в положение соперника Бога. Конечно, Соловьев не верил, что сможет победить в этом соперничестве. Для этого философу пришлось бы полностью стереть свою человеческую индивидуальность. Ему пришлось бы стать ничем, чтобы иметь возможность любить Софию, которая есть всё.

Соловьев не формулировал никаких конкретных философских идей, стремясь тем самым приблизиться к божественному ничто: все они, считал он, в любом случае содержатся в теле Софии. Вместо этого Соловьев видел свою роль в преодолении разногласия между существующими философскими и теологическими идеями. Он полагал, что люди имеют разные идеи, потому что они разные и живут в разных условиях. Соловьев пытался гармонизировать философские идеи путем организации и управления общим социальным бытием их носителей, призванными предотвратить конфликты между различными жизнеформами. Вполне естественно, что Соловьев начал с христианских церквей, разделенных на православную, католическую и различные протестантские конфессии. Его первоочередной целью было объединение церквей и создание вселенской Христианской церкви, которая объединила бы всё человечество. Эта вселенская церковь представлялась Соловьеву свободной теократией, сочетающей всеобщее духовное наставничество с абсолютной духовной автономией и свободой ее членов.

Переход философа от формулировки философских дискурсов к управлению их общественным функционированием явился результатом убеждения Соловьева в том, что все возможные философские учения уже наличествуют в Софии и, следовательно, их дальнейшее умножение – занятие бессмысленное. Чего действительно требует любовь к Софии – так это изменения условий, в которых живет эмпирическое человечество, с целью вписать человеческие жизнеформы в софийную гармонию. Как нетрудно заметить, поворот Соловьева от философствования к административной работе, направленной на объединение разделенного христианства, предвосхищает более позднюю административную работу Кожева во имя объединенной Европы.

Соловьев посвятил себя служению Софии не «односторонне», а в надежде на признание и помощь с ее стороны. В основе его философии лежит вера во взаимность любви вообще, включая любовь к Софии, что прекрасно выражено в его книге «Смысл любви». Последняя представляет собой сборник лекций, прочитанных философом в 1894 году на Бестужевских курсах (высшее женское училище) в Санкт-Петербурге. В молодые годы Соловьев испытал сильное влияние Шопенгауэра, которое проявилось в «Смысле любви». Книга начинается с косвенной полемики с определением любви, данным Шопенгауэром в его знаменитой «Метафизике половой любви», где целью половой любви провозглашается рождение последующих поколений и, таким образом, любовь понимается как сила, подчиняющая индивида стремлению человечества к самосохранению[36]. Для Соловьева такое определение любви неприемлемо, поскольку оно противоречит радикальному индивидуализму его философии. Автономия индивида не должна подчиняться какой-либо коллективной цели. Поэтому Соловьев пытается спасти любовь от всех интерпретаций, которые представляют ее как силу, использующую индивидуума лишь как средство для достижения неких «природных» или «социальных» целей.

Эта программа сформулирована Соловьевым уже в первых предложениях книги:

Обыкновенно смысл половой любви полагается в размножении рода, которому она служит средством. Я считаю этот взгляд неверным – не на основании только каких-нибудь идеальных соображений, а прежде всего на основании естественно-исторических фактов. Что размножение живых существ может обходиться без половой любви, это ясно уже из того, что оно обходится без самого разделения на полы[37].

Далее Соловьев высказывается против мнения, что человеческая любовь, будучи высокоизбирательной, служит производству лучших, более красивых и более умных будущих поколений и, таким образом, соответствует воле вселенной:

В действительности, однако, мы не находим ничего подобного, никакого соотношения между силою любовной страсти и значением потомства. Прежде всего мы встречаем совершенно необъяснимый для этой теории факт, что самая сильная любовь весьма часто бывает неразделенною и не только великого, но и вовсе никакого потомства не производит. Если вследствие такой любви люди постригаются в монахи или кончают самоубийством, то из-за чего же тут хлопотала заинтересованная в потомстве мировая воля? Но если бы даже пламенный Вертер и не убил себя, то всё-таки его несчастная страсть остается необъяснимою загадкой для теории квалифицированного потомства[38].

Но даже если интенсивность половой любви не имеет значения для цели деторождения, Соловьев всё же настаивает, что только половая любовь является истинной любовью, потому что она есть акт признания другого.

Смысл и достоинство любви как чувства состоит в том, что она заставляет нас действительно, всем нашим существом признать за другим то безусловное центральное значение, которое, в силу эгоизма, мы ощущаем только в самих себе. Любовь важна не как одно из наших чувств, а как перенесение всего нашего жизненного интереса из себя в другое, как перестановка самого центра нашей личной жизни. Это свойственно всякой любви, но половой любви по преимуществу; она отличается от других родов любви и большею интенсивностью, более захватывающим характером и возможностью более полной и всесторонней взаимности…[39]

Взаимность здесь принципиальна. Вот почему Соловьев отвергает все варианты «духовной любви», объект которой понимается как нечто «бездонное» и «недосягаемое». Духовная любовь не взаимна: можно любить бездну, но бездна не ответит взаимностью.

Это верно и для любых форм романтической любви, которая представляет собой любовь к «безжалостной красавице» и, следовательно, не является истинно человеческой. Родительскую любовь также нельзя считать взаимной, потому что дети не могут любить своих родителей так же, как родители любят своих детей. Соловьев рассматривает многочисленные формы любви – и отвергает их все из-за отсутствия равенства между любящим и любимым. Только сексуальная любовь отвечает главному требованию истинной любви: взаимности. Истинная любовь означает возможность не только любить,