Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

обществе есть место философии, потому что противостояние коммунистических граждан природе оставляет открытым пространство для философствования. Это противопоставление постисторических обществ двух разных типов мы находим в ранее упомянутом примечании к «Введению», в котором речь идет о постисторическом состоянии и которую Кожев переписал после «Софии». Во второй, более поздней версии примечания он диагностирует потерю коммунистической перспективы, утверждая, что теперь граждане СССР и Китая просто хотят стать такими же богатыми, как американцы. Именно утрата коммунистической перспективы заставляет Кожева вернуться к своему первоначальному мнению, что мировая история закончилась с Наполеоном и, стало быть, конец истории позади.

8

Мудрец

Согласно кожевской «Софии», государство должно обладать неограниченной властью, чтобы иметь возможность демонстрировать принципы, на которых оно построено. Пределом этой власти может быть только смерть государства – в ситуации, когда эти принципы обнаруживают свою историческую неполноценность. Однако какова роль философа в таком государстве? Кожев отвечает: явный протест. Можно возразить, что в «тоталитарном» государстве такой протест равносилен самоубийству, а требовать от кого-либо совершить самоубийство бесчеловечно.

В связи с этим Кожев цитирует «Расцвет и падение города Махагони» Бертольта Брехта и Курта Вайля. На призыв «Ну, будь же человеком!» один из персонажей отвечает: «Да я вовсе не хочу быть человеком!»[64] Для Кожева в этом желании не быть человеком и состоит человечность людей – даже если это желание реализуется в беспричинном самоубийстве в духе Кириллова из «Бесов» Достоевского[65]. И Кожев утверждает, что никакие другие вещи или животные не способны или не готовы совершить «беспричинное» самоубийство. Не без влияния Кожева Альбер Камю начинает «Миф о Сизифе» знаменитым утверждением: «Есть лишь один поистине серьезный философский вопрос – вопрос о самоубийстве»[66]. Однако с точки зрения Кожева, самоубийство не является философским вопросом. Скорее способность людей совершить самоубийство служит источником всех философских проблем и их решений, поскольку философия – это деятельность свободного человека, а человеческая свобода основана на способности совершить самоубийство и, таким образом, избежать всех видов социальной, идеологической и политической несвободы.

Человек становится несвободным, когда начинает бояться смерти до такой степени, что оказывается неспособным совершить самоубийство. Гегель в «Феноменологии духа» описывает послереволюционное буржуазное общество, травмированное террором Французской революции. Универсальность этого террора показала, что истина субъективности – свобода, а истина свободы – смерть.

Таким образом, никакого положительного произведения или действия всеобщая свобода создать не может; ей остается только негативное действование; она есть лишь фурия исчезновения. <..>

Единственное произведение и действие всеобщей свободы есть поэтому смерть, и притом смерть, у которой нет никакого внутреннего объема и наполнения; ибо то, что подвергается негации, есть ненаполненная точка абсолютно свободной самости; эта смерть, следовательно, есть самая холодная, самая пошлая смерть, имеющая значение не больше, чем если разбить кочан капусты или проглотить глоток воды[67].

Революционный террор учит человека страху перед смертью как его абсолютным господином. Однако постреволюционный страх перед смертью не то же самое, что дореволюционный страх перед Богом. Человек теперь видит в смерти не внешнюю опасность, а дело своей собственной свободы. Из негативной свобода становится позитивной: теперь человек знает себя, поскольку это знание становится его сущностью.

История была историей отрицания – и закончилась отрицанием отрицания, возвращением индивида на свое особое место и его реинтеграцией в систему управления. Эта система может представлять себя воплощением свободы, но это притязание ложно. Гегель пишет:

Последнее [всеобщее самосознание] при этом не обманывается относительно действительности представлением повиновения данным себе же законам, в которых ему предоставлено участие, не обманывается и своим представительством в законодательстве и всеобщем действовании – не обманывается относительно этой действительности, будто оно само издает законы и осуществляет не единичное произведение, а само «всеобщее», ибо там, где самость только репрезентирована и представлена, там она лишена действительности; там, где она замещена, ее нет.

Ясно, почему гегелевский «конец истории» так нервировал позднейшие поколения. После конца истории люди стали бояться смерти и в итоге лишились шанса стать героями, достойными исторической памяти. Разум отныне выступал не в качестве отрицания существующего порядка, а в качестве легитимации статус-кво. Быть разумным теперь значило избегать смертельного риска, предотвращать насильственную смерть и, стало быть, отвергать войны и революции. Больше не было исторических целей, ради которых можно и нужно было бы жертвовать своей жизнью.

Однако для Кожева (революционная) негативность не ведет к отрицанию «ненаполненной точки абсолютно свободной самости», как писал Гегель. Напротив, эта негативность есть действие и утверждение «свободной самости». Кожев цитирует Бакунина: «Дух разрушения есть созидающий дух» – формулу, «близкую и понятную каждому истинному революционеру»[68]. Конец негативности означал бы конец человечества как творческой силы. А также – конец философии, что для Кожева, возможно, еще важнее. Если философия – это теоретическое отражение свободного действия отрицания, то в отсутствие такого действия философия становится невозможной. Чтобы сохранить свою человечность, люди должны быть способны рисковать собственной жизнью.

Кожев повторяет: «Это реальное присутствие смерти в мире называется Человеком»[69]. Вот почему люди ищут смерти сражаясь, а не просто случайно сталкиваются со смертью, не стремясь к ней. Стремление к смерти в бою является также предпосылкой революционной борьбы. Кожев пишет: «Если буржуа Гейдеггер взял у Гегеля идею Смерти, но не заметил идею Борьбы, то буржуазный „марксизм“ взял, наоборот, идею Борьбы, но забыл об идее Смерти… „Реформа“ не удается именно потому, что она сознательно исключает Борьбу и риск жизнью»[70]. Здесь Кожев явно дистанцируется от Хайдеггера, с которым его часто связывают. Недостаточно сказать, что человек определяется «бытием-к-смерти» (Sein zum Tode), – он должен продемонстрировать это бытие-к-смерти через свою готовность умереть в битве. Битва делает его свободным и способным выбирать среди всех возможностей человеческого существования, в то время как хайдеггеровское Dasein свободно, только когда выбирает свой собственный (eigentliches) модус существования.

Кожев заимствовал у Соловьева понимание бесконечности как бесконечного разнообразия человеческих жизнеформ. Поскольку их число бесконечно, у каждого человека, в отличие от животного, есть доступ к бесконечности. Софийная бесконечность возможных жизнеформ гарантирует, что человек всегда может найти «оригинальную» форму, которая не использовалась в прошлом и может не быть использована в будущем. В данном случае человеческой смертности противопоставляется не бесконечность духа, а бесконечность возможных жизнеформ. Следовательно, постисторические люди тоже сталкиваются с негативностью, пусть это и не историческая негативность классовой борьбы. Постисторические люди также умирают – и это всегда случается раньше, чем они смогли реализовать свои возможности. Другими словами, люди не