Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

экстремальные формы84), сколько уникальные состояния, часто детально и красочно описываемые либо ими самими, либо их агиографами. Отличают их не всегда поступки, но чаще учение, подчас излагаемое в особой форме, на аллегорическом языке. Так, Христос в видениях Гертруды Хельфтской говорит с ней «на языке Дионисия Ареопагита»85. С точки зрения современных социальных исследований мистика нередко становилась формой заявить о себе среди угнетенных слоев общества. Например, видный идеолог феминизма Люс Иригарей так и пишет: мистика – «единственное место в истории Запада, где женщина говорит и действует так публично»86.

Третий аспект связан с эгалитаризмом мистики: для нее не было сословных, гендерных и интеллектуальных различий. Особые состояния (экстазы, стигматы) могли быть как у замужних женщин, так и у аскетов-пустынников. Видения Христа и полученное от него знание могли быть как у ученых-богословов, так и у необразованных простолюдинов. Направленность мистика в мир на служение людям стала его неотъемлемой характеристикой и не в последнюю очередь была обусловлена тем, что новые монашеские ордены (доминиканцы, францисканцы) размещали свои обители не столько в закрытых от людей местах, сколько в городах, что во многом определяло их открытость для проповеди и служения ближним делом и словом. Здесь также проходит линия разделения между старым христианским пониманием святости и новым мистическим. Ранняя монашеская литература акцентировалась на аскетизме как главном средстве преображения человека, в самых последовательных формах этот аскетизм требовал полного отстранения от мира, от всех даже благочестиво мотивированных контактов с людьми. Идеал, которой стал именоваться мистическим, напротив, был связан со служением всей Вселенной. Мистик понимается не как отшельник-созерцатель, он активный деятель. Не зря столь популярный ныне образ Франциска Ассизского, проповедующего брату волку и птицам, поющего гимн брату Солнцу и сестре Луне, стал классической иконой мистика, именно для служения всем мистик и становится мистиком. Следствием направленности мистика в мир явилось принятие этого мира даже на физиологическом уровне. Общеизвестные сюжеты из житий мистиков акцентируют этот аспект: Франциск Ассизский, поцеловавший прокаженного, Анджела из Фолиньо, пьющая воду, которой омывали язвы прокаженного (кусочек его кожи, застрявший у нее в горле, показался ей необычайно вкусным), Екатерина Сиенская, выпивающая чашу с гноем, и т. д. Обращение к миру таким образом оказывается не теоретическим и метафорическим, а вполне физическим.

Но у обращенности мистика к миру есть еще один аспект. Осознание всего творения как свидетельства замысла Божьего о мире – классическая христианская идея, но для мистического богословия эта идея становится выражением особой способности мистика к постижению зашифрованных в творениях тайн Бога. Гуго Сен-Викторский, один из лидеров школы, возродившей интерес к Дионисию, пишет:

Ибо весь этот чувственный мир подобен некой книге, написанной перстом Божьим, созданной божественной силой, и каждое творение подобно некой букве, установленной не человеческими обычаями, а божественным судом, чтобы показать и определенным образом обозначить невидимую мудрость Бога. Ибо точно так же, как необразованный человек может увидеть открытую книгу, посмотреть на фигуры, но не распознать их, так и глупый и животный человек, который не понимает того, что от Бога, видит форму в этих внешних зримых созданиях, но не понимает смысла. Духовный человек, однако, может различать все вещи, потому что снаружи он видит красоту произведения, но изнутри он постигает, насколько прекрасна мудрость Творца87.

Способность к распознанию отличает мистика от обычного человека, на этом настаивает Бонавентура, когда рисует образ Франциска, столь непосредственно и во всей полноте воспринимавшего красоту и богозданность творения. Для Бонавентуры личность Франциска – «радикальный образец для решения задач мистической теологии»88. Таким образом, темный метафоричный язык Псевдо-Дионисия, лиризм «Песни Песней», стремление к единству с Творцом обретают свое продолжение и прямое выражение в социальном служении. Мистика оказывается цельным феноменом, пронизанным общим духом.

Но нарисованная картина генеалогии и развития мистики не будет полной, если специально не сфокусироваться на отдельных паттернах религиозной жизни, которые стали неотъемлемой частью дискурса мистики.

Глава 3

Мистика: сущностные черты

В предыдущей главе, рассматривая теологический аспект мистики, мы коснулись некоторых ее определяющих черт. Это прежде всего возникновение субъекта духовных переживаний, восприятие себя как человека, способного к особому контакту с Богом, выражающемуся в необычайных состояниях. Акцент на личном опыте и его описаниях, присущий произведениям Бернарда Клервоского, становится неотъемлемой чертой дискурса мистики. Появление субъективного опыта с неизбежностью приводит к двум следствиям. Первое – особая роль телесности. Тело становится органом восприятия Бога, в нем проявляются и отражаются действия божественной благодати зачастую на столь явственном уровне, что физические ее проявления заметны внешним наблюдателям. Второе – концепция единения с Божеством как цель мистического пути. Если тело определяет материальный предел личного опыта, то единение – духовный. В прошлой главе мы также затрагивали проблему стиля написания мистических текстов. Этот стиль, подразумевающий двойное, а иногда и тройное дно открывающихся смыслов, вместе с акцентом на теле приводит к эротизации, неотъемлемой от дискурса мистики в рассматриваемый период. Далее остановимся подробнее на этих чертах, проиллюстрировав их специфику.

Поэтика

Рассуждение о стиле мистических текстов в терминах поэтики не случайно. Дело тут не просто в определении жанра. Как мы уже упоминали, мистическая литература переносит акцент с общетеологических спекулятивных реалий на личную встречу человека и Бога. Поэтому повествования от первого лица становятся доминирующими в этом жанре. А поскольку мистик в то же время является учителем, то его тексты предлагают систему, позволяющую ученику самому испытать подобный опыт. Но прежде чем начать рассуждения о поэтике мистических текстов, рассмотрим, что объединяет приведенные ниже изречения.

Глаза, которыми ты смотришь на Бога, это те же глаза, которыми Бог смотрит на тебя (Майстер Экхарт).

Чем больше остров рассуждения, тем длиннее береговая полоса удивления (Облако неведения).

Ответов можно дать немало. Здесь приведем достаточно резкие, но по-своему любопытные слова Боссюэ, яростного полемиста, восстающего против новой мистики. Ознакомившись лишь с некоторыми трактатами (он, например, даже не открывал Франциска Сальского или Иоанна Креста), он вынес об этих текстах такое суждение: «Все мистики, которых я читал… никогда не давали очень ясного представления о той вере, о которой они говорят… эти великие преувеличители… не очень точны в своих выражениях, высказывающих лишь странные мысли и абстракции»89. Безусловно, такой категоричный тон далеко не всегда может вызывать сочувствие, но в рассуждениях Боссюэ есть рациональное зерно. Действительно, язык писаний, возникший под влиянием текстов Псевдо-Дионисия, стал своего рода лабиринтом смутных и ускользающих смыслов, который читатель должен найти, если стремится достичь предполагаемого центра. То, что язык мистиков труден, – общее место, на что указывают как исследователи90, так и почитатели. Нередко специфика языка связывается с невозможностью выразить словами опыт, который мистики получают. Именно поэтому поэтический, полный метафор язык оказывается более подходящим для выражения невыразимого. Поскольку такой язык не выражает ничего конкретно, а лишь намекает, то читатель становится соучастником языковой игры, достраивая смысл мистических высказываний91. Тайна таких текстов всегда манит92. Именно поэтому фразы мистиков превращаются в афоризмы, охотно использующиеся ныне как атеистами, так и верующими всех конфессий93. Если перевести фразу Боссюэ на более академичный язык, то впечатление от текстов можно выразить термином «неизреченность». Это именно та характеристика, которая с легкой руки Джеймса становится неотъемлемой