Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Сергей Яковлевич Карп

Однако низкий уровень гигиены в сельской местности и недостаток ухода за детьми имел катастрофические последствия. По сведениям врача Жака Тенона, в конце 1780-х годов из каждой тысячи младенцев, отправленных на выкармливание в Бургундию, Шампань, Пикардию и Нормандию, умирало в среднем 257 — более четверти! В то же время у матерей, самостоятельно выкармливавших детей, из тысячи детей погибало лишь 177. С 1770 по 1776 г. парижское посредническое бюро передало кормилицам 66 259 младенцев (примерно половину законнорожденных детей, появившихся на свет в столице). Только 68,3 % из них выжили и вернулись к родителям через полтора года.

У брошенных детей шансы на выживание были еще меньше. По сведениям того же Тенона, в 1773–1777 гг. из них умирали 79,8 %. Статистика приема детей в Сиротский дом свидетельствовала о неуклонном росте числа подкидышей почти до конца столетия. В 1724 г. их было порядка 2 тыс., в 1739 г. — 3 тыс., в 1752 г. — 4 тыс., в 1758 г. — 5 тыс., в 1768 г. — 6 тыс. Самая высокая цифра — 6695 — пришлась на 1777 г., после чего тенденция пошла на убыль.

Около трети подкидышей поступали в Сиротский дом из провинции, остальных находили в столице. Младенцев могли оставить на церковной паперти, у монастырских ворот, на пороге чужого дома, хотя чаще всего Сиротский дом принимал новорожденных, которые появлялись на свет в главной городской больнице Отель-Дьё (то есть в больнице для бедных, поскольку богатые лечились и рожали детей у себя дома) или которых сдавали туда повитухи, кормилицы и сами матери. В периоды особой дороговизны хлеба случаи отказа от детей учащались.

Законнорожденные дети составляли примерно четверть от общего числа подкидышей. Как правило, их приносили в Сиротский дом уже подросшими, спустя несколько месяцев после рождения — родители поначалу надеялись оставить их в семье и лишь затем осознавали, что не смогут их вырастить. Новорожденные же подкидыши почти всегда были детьми внебрачными, причем их родители могли принадлежать как к привилегированным, так и к низшим слоям общества. Брошенным ребенком, как известно, был знаменитый математик и философ Жан Лерон Д’Аламбер, внебрачный сын мадам де Тансен (впоследствии ставшей хозяйкой блестящего литературного салона): жена парижского стекольщика подобрала младенца на ступенях часовни Святого Иоанна (Сен-Жан Лерон) под стенами собора Парижской Богоматери. От пятерых детей отказался в свое время Жан Жак Руссо. В «Исповеди» он признавался, что такое решение казалось ему разумным, хотя и не избавляло от угрызений совести. Таков был «обычай страны», и его широкое распространение трудно объяснить одними только экономическими факторами.

На самом деле, если аборт и детоубийство считались преступлениями, то отказ от младенца и его помещение в Сиротский дом не воспринимались обществом как нечто экстраординарное. Развитие государственной помощи сиротам притупляло в нерадивых родителях чувство ответственности, но эта помощь все-таки давала мизерный шанс на выживание тем детям, которые в противном случае неизбежно расстались бы с жизнью сразу после рождения. Мерсье утверждал, что расширение деятельности Сиротского дома (в 1746 г. это учреждение получило новые помещения на улице Нёв-Нотр-Дам) «предотвратило тысячи тайных смертей; детоубийство стало столь же редким явлением, сколь прежде было частым».

Широкая сексуальная свобода, царившая в обществе, не слишком способствовала осознанию родительского долга. «Ухажер сбегает, как только у его подружки начинает расти живот», — писал в дневнике парижский стекольщик Жак Луи Менетра. Беспорядочные связи способствовали и распространению венерических болезней во всех слоях общества, хотя только простолюдины не считали зазорным признаваться в этих заболеваниях. Тот же Менетра бодро упоминал о десятке больных гонореей среди своих знакомых, а одна из его бывших подружек, заболевшая сифилисом в особенно острой форме попала в больницу Бисетр, где и умерла. Каждый четвертый солдат полка французской гвардии как минимум раз побывал в больнице Гро-Кайу, врачи которой пытались бороться с этой «напастью» при помощи «ртутного сиропа Белле», «драже Кейзера» и «пилюль Преваля». В предместье Вожирар в 1780 г. была открыта специальная больница для детей, беременных женщин и кормилиц с венерическими заболеваниями.

Распространение сифилиса и гонореи отрицательно влияло на демографическую ситуацию в Париже, и эта ситуация тревожила как власти, так и общество в целом. В 1780-е годы появились инструкции, требовавшие помещать в карантин солдат, приезжавших в столицу после ухода в запас по состоянию здоровья. Об опасности распространения венерических болезней трубили многочисленные памфлеты. Один из памфлетистов даже предлагал подвергать медицинскому обследованию всех путешественников обоих полов, пересекавших городскую черту.

Эпидемии во второй половине столетия обходили Париж стороной. Так, гнилостная лихорадка, опустошившая северо-запад королевства в 1779–1782 годах, почти не затронула столицу. Мерсье писал в основном о пагубных последствиях простудных заболеваний, распространявшихся в Париже всякий раз после очередного похолодания. Реестры похоронных обрядов свидетельствуют, что максимальное количество смертей приходилось на период с января по май, причем большинство умерших были все-таки людьми преклонного возраста.

Много человеческих жизней продолжала уносить оспа. Ее жертвами становились в первую очередь дети, и каждый десятый из заболевших неизбежно умирал. Первая прививка от оспы во Франции была сделана четырехлетнему ребенку 1 апреля 1754 г. в Париже по инициативе Жака Тюрго, в ту пору — скромного докладчика судебной палаты. 14 мая того же года молодой шевалье де Шатлю, в будущем — участник Войны за независимость США, друг Вашингтона, Вольтера и энциклопедистов, добровольно прошел оспопрививание. Герцог Орлеанский, познакомившись с докладом Шарля Мари де Ла Кондамина о пользе этой процедуры, пригласил из Женевы знаменитого врача Теодора Троншена, и 12 марта 1756 г. тот сделал прививку двум его сыновьям и дочери. А вот Людовик XV не пожелал прививаться и в мае 1774 г. умер именно от оспы. Несмотря на личный пример отдельных представителей элиты, усилия врачей и поддержку прессы, оспопрививание во второй половине века еще не стало нормой: оно обходилось недешево, а кроме того, люди опасались неудачного исхода — создания нового очага опаснейшего заболевания.

Здоровью парижан угрожали также миазмы старых городских кварталов, поскольку узкие кривые улицы препятствовали нормальной циркуляции воздуха. Врач Менюре де Шамбо, один из авторов «Энциклопедии», с тревогой писал в своих «Опытах медико-топографической истории Парижа» (1786), что над грязным и плохо проветриваемым центром города постоянно висит туман испарений от нечистот, и эти миазмы усиливают предрасположенность к цинге, которой часто страдают парижане. Распространялась новая болезнь — туберкулез. Она имела социальные корни, но затрагивала и представителей имущих классов.

В 1780-х годах стали появляться сочинения, критиковавшие ужасное положение парижских больниц, где царили крайняя теснота и антисанитария, а процент смертности был очень высок. Множество женщин умирали там при родах, а выжившие младенцы почти поголовно отправлялись в Сиротский дом, ведь парижанки редко производили на свет детей в